ПОСВЯЩАЕТСЯ 74-ЛЕТИЮ СТАЛИНГРАДСКОЙ БИТВЫ

В один ноябрьский день, когда отмечалось начало контрнаступления советских войск под Сталинградом, в редакцию пришел Анатолий Федорович Яковлев, проживший большую жизнь, много повидавший человек. Он принес рукопись, повествующую о личных воспоминаниях о событиях 1942 года, когда началась оккупация Донской земли немецко-фашистскими захватчиками. Сегодня мы предлагаем ее вниманию наших читателей.

Во время Великой Отечественной войны я, Яковлев Анатолий Федорович,  жил в хуторе Ромашкин Октябрьского района, мне в июле 1942 года было 12 лет. Война приближалась к нашему хутору. Мы уже видели пролетающие немецкие самолеты с неприятными черными крестами на крыльях. Самолеты летели в сторону Сталинграда. В направлениях станиц Котельниково, реки Дон слышны были громы взрывов. Шли слухи, что немецкие войска приближаются к нашим хуторам, расположенным вблизи железнодорожной станции Жутово-Ромашкин, Антоново, Шестаки. Было тревожное неприятное чувство ожидания чего-то неизвестного. Взрослые жители хутора сообщали друг другу с плачем и болью сердца полученные известия о героически погибших на фронте родственниках.

Они ясно понимали, что с приближением фронта надвигается большая непоправимая беда и что придется испытать тяготы и лишения, зверства врага, потому что о подобном уже было известно из сообщений в сводках Информбюро. Все как могли готовились к этому. Мы, дети, понимали тревогу своих родителей за свою жизнь, нашу, родственников, соседей, хуторян.

Эта их тревога передавалась и нам, детям. Напряжение с каждым днем нарастало. И вот в конце июля 1942 года, числа я не помню, рано утром, часа в четыре, было уже светло, но я еще спал. К нам пришел мой друг Саша Тепикин и позвал, говоря «пойдем к нам в сад». Спрашиваю – зачем? Он отвечает: «Дело есть, там скажу, сам увидишь».

Мы жили рядом, по соседству, да так, что даже заборов между нашими дворами не было, а просто межа, вал, насыпанный из земли, а заросли терновника разрослись и соединились так, что не пойму где наш, где их сад. Придя в терновник, на место, называемое нами «штабом» (потому что мы, хуторские мальчишки, играли в войну, разбившись на два отряда: один отряд за красных – наш, другой – за белых. Саша был командиром отряда.), я увидел человека в военной форме. Он сидел на печке, сложенной из кирпича и глины. Мы по-детски во время игры в войну готовили себе еду. Военный был высокого роста, широкоплечий, в рубашке защитного цвета с одной шпалой в петлице. Оказывается, это он встретил Сашу в саду и попросил, чтобы Саша пригласил на встречу кого-то еще из друзей. При встрече с нами он представился, что он военный командир и ему нужна наша помощь. Увидев военного, я не понял, откуда он мог появиться, ведь военных нигде не было, и боя не было.

Продолжая разговор, он спросил:

– Вы пионеры?

Саша ответил:

– Я пионер.

Ему в ту пору было 15 лет, и он уже имел красный пионерский галстук. Я не был пионером. Далее последовал еще вопрос:

– Вы умеете управлять лошадьми?

Мы ответили:

– Конечно.

В нашем возрасте почти каждый хуторской мальчишка мог с радостью это делать.

Помолчав с минуту, он сказал:

– Я даю вам боевое задание. Надо сходить за поселок Кругляки (ныне Октябрьский), что у станицы Жутово. Там за железной дорогой, у речки пасутся лошади и стоят брички. Необходимо запрячь лошадей и брички по грейдеру доставить сюда к терновнику. Сделать это надо немедленно. Я вас буду ждать здесь, только прошу вас об этом никому не говорить. Это опасно.

После этих слов мы как будто повзрослели, почувствовав, что нам доверяют такое важное дело. Затем он переспросил:

– Вы все хорошо поняли?

Мы ответили:

– Да.

– Выполняйте, – последовал приказ.

Получив задание, мы с большой радостью, где шагом, но большей частью бегом-трусцой, по пыльной летней дороге, босиком, в одних рубашках и трусиках бежали к намеченной цели.

Утро было тихое, безветренное, очень жаркое, палило солнце, пахло степной травой, полынью. Расстояние до места, где паслись лошади, было примерно пять-шесть километров, которое мы пробежали примерно за час. Проходя по поселку Октябрьский, мы никого не встречали, только в отдельных дворах мелькали силуэты проснувшихся женщин, кое-где – мужчин.

Мы перешли через железнодорожный переезд, по дороге, ведущей в направлении бывшего районного центра Аксай, и спустились к реке. Там действительно увидели зеленые военные брички, они были новенькие, как будто их только сделали, и четыре пасущихся лошади с уздечками, неснятыми хомутами и волочившимися по траве постромками.

Мы быстро поймали лошадей, запрягли их и с восторгом, он впереди, я за ним, понукая лошадей на рысистый шаг, поехали в направлении поселка Октябрьский. Не доезжая до железнодорожного переезда, я услышал шум мотора самолета, поднял голову и увидел низколетящий самолет. Это был немецкий истребитель «мессершмидт» с черными крестами на крыльях. Он летел так низко, что было видно неприятное, злобное лицо летчика, он был в шлеме и очках.

Пролетая над нами, фашист почему-то не стрелял, и самолет, провожаемый нашим взглядом, улетел в направлении поселка. Не успел фашистский истребитель скрыться из глаз, как появились фашисты. Мы вначале даже не поняли, откуда они появились, знание об этом пришло позже. Немцев было человек шесть-семь, точно сейчас не помню. Все происходило как во сне. Мы, конечно, испугались. Одни фашисты схватили за уздечки, за вожжи лошадей, остановили, другие – держа за руки, рубашки, начали бить нас в лицо и тело, руками, ногами, громко крича: «Партизан! Партизан!». Били нас так, что при ударе тело вздрагивало, из носа текла кровь, рубашки были в крови. Признаюсь, я плакал, слезы текли по кровавым щекам. Саша от ударов фашистов только вздрагивал, но не плакал. Затем фашисты, удерживая нас за руки с обеих сторон, избивая, что-то крича, повели в направлении железнодорожного моста, в низину. В низине мы увидели немецкие орудия, стволами направленные на поселок и железнодорожный мост. Не доведя нас до орудий, фашисты остановились, продолжая издеваться над нами: бить руками, ногами, щипками рвать тело, так, что лицо, тело были в крови и кровоподтеках, кровавые рубашки прилипали к телу. Было чувство и понимание, что нас вот-вот убьют, но страха уже не было, наступило какое-то безразличие. Один из немцев вскоре принес лопату и нас заставили рыть яму по очереди, тут мы поняли, что роем себе могилу. Рыть было трудно. Земля была сухая, твердая. Когда мы вырыли яму шириной в четыре лопаты, длиной в метр, глубиной сантиметров сорок, появился немецкий офицер, мы так поняли, потому что фашисты вытянулись в струнку. Он что-то громко говорил, затем схватил Сашу за руку, вытащил из ямы, выхватил из рук лопату, ударил его и, показывая рукой в сторону железнодорожной насыпи и поселка, неистово заорал: «Век! Век! Шнел! Шнел! Цурюк! Цурюк!». Саша бросился бежать. Этот немец и меня больно ударил в заднее место, и я побежал вслед за другом, думая, что вот сейчас фашисты начнут стрелять и убьют, а бежать было трудно, и сил не было. Когда мы пересекли железную дорогу, спустились с насыпи, то поняли, что свершилось чудо. Мы спасены. Мы остались живы. Я до сих пор с великой благодарностью вспоминаю того фашистского офицера. Кто он был на самом деле – человек, спасший нам жизнь? Остается только гадать и помнить о нем и его поступке.

Проходя по поселку, мы не заметили ни немецких войск, ни наших. Когда мы прошли весь поселок и осталось пройти еще два последних двора, я услышал какой-то тупой хлопок и потерял сознание. Меня контузило и ранило. Мой друг, испугавшись, думая, что я убит, оставил меня на этой дороге. Меня подобрала проходящая незнакомая женщина и привела в погреб одного из дворов. Там были люди, среди них оказался и мой друг.

У меня извлекли из раны крупный торчащий осколок, очистили и перевязали раны. Дали воды. Вскоре стало тихо, и мы решили прорваться домой, не зная, что наш хутор уже был занят немецкими войсками и румынами.

Время было около полудня. Мы вышли на свой путь, по которому уходили из дома. По дороге нас догнала бричка. В ней были мужчины и женщины. Мы попросили их довезти нас. Они согласились.

Саша сел непосредственно в короб брички, а я на выступавший сзади остаток круглого деревянного основания брички. Проехав метров четыреста от поселка, мы попали под пулеметный огонь. Лошадей моментально убили. Женщина и мужчина и Саша с ними успели залезть в кювет грейдера, а я упал прямо рядом с бричкой. Пулеметные очереди выстрелов шли со стороны нашего хутора. Вскоре они прекратились. Мой друг окликнул меня:

– Ты живой?

Я ответил:

– Да.

Он говорит:

– Ползи ко мне.

Расстояние до кювета было метров десять. Когда мы были уже вместе, он предложил по дну кювета ползти домой, так было незаметно. Мы поползли, а расстояние до начала хутора было примерно около километра. Когда мы проползли этот путь, то увидели впереди себя человека, лежащего в кювете, он был живой, мы заметили, что он не ползет, но шевелит ногами. Мы испугались и решили ползти по открытой местности до начала крайних дворов хутора. Не успели мы проползти метров двести, как по нам начали стрелять очередями. Саша крикнул:

– Прекрати ползти, пусть подумают, что мы убиты.

И мы прекратили всякое движение. Стрельба прекратилась. Так мы остались лежать на открытой ровной местности, под палящим июльским солнцем с растертыми до крови коленями и локтями. Когда стемнело, мы пришли в крайний дом, в нем жила Сашина родная бабушка по матери. Нас напоили водой, дали хлеба. Затем уложили спать. Ночью немецкие войска и румыны почему-то отступили.

До сих пор вспоминаю своего друга с большим уважением и горжусь им. Он после случившихся событий с нами в сентябре 1942 года увел румынского обозного жеребца, измазал его густым молоком, превратив его в зебру, спрятал его в своем сарае для коровы. В этом сарае он кормил и поил лошадь, радуясь тому, что он все-таки навредил оккупантам. Но через два дня румыны, искавшие эту лошадь, увидели, что Саша несет ведро воды в сарай, они последовали за ним и разоблачили его. Румыны так сильно избили его, что мы думали, он не выживет. Я ходил к нему, был с ним, успокаивал, подавал воды. Саша выжил. Саша справился, но перебитая ключица с левой стороны так и осталась неправильно сросшейся, отчего левая рука его была чуточку ниже, но в будущем, при призыве в армию, он скрыл этот недостаток.

Утром следующего дня мы вернулись домой к родителям, нас тогда уже считали, вероятно, погибшими. Придя, мы, прежде всего, пошли в терновник, на место встречи с военным командиром. Но, увы, мы его там не встретили. Я до сих пор не знаю ни имени его, ни фамилии, может быть, друг знал. Он первый с ним встречался, но Саша об этом мне ничего не сказал. В терновнике мы нашли винтовку, много патронов да армейский котелок. Винтовку и патроны спрятали там же, засыпав листвой, а котелок друг забрал себе.

В этот день начался опять бой, а на утро следующего дня все затихло. Хутор оккупировали немцы. Во время боя и все время оккупации мы прятались и жили в погребе, в котором раньше хранились соленья.

В ночь под новый 1943 год мы были освобождены. Бой был очень жестокий. Погибло очень много наших советских солдат. Они лежали прямо на снегу. Мы с мамой участвовали в захоронении тел воинов.

Началась новая мирная голодная жизнь. Школа, работа в детском возрасте в колхозе, сенокос, уборка урожая и другие работы. В общем, что нам детям поручали взрослые, то мы и делали.

Мой друг – Александр Тимофеевич Тепикин в 1944 году был призван в действующую армию. Говорят, был разведчиком, геройски погиб. Родителям пришло похоронное известие и награды: медали и ордена.

В заключение моего рассказа я хочу обратиться к уважаемому читателю и подчеркнуть, что цель моего рассказа – показать уже неоднократно написанное, показанное и доказанное: возможности человеческого организма велики. Я хотел бы, чтобы читатель всегда помнил, что природа и Господь Бог наделили человека не только осмысленной жизнью, но и вложили в человека самые лучшие качества: дух, веру, надежду, любовь, терпение и много сил. Самое главное из этих качеств – любовь к ближнему. Эти качества, заложенные издревле, и помогают выжить человеку в труднейших ситуациях любого характера. Эти проверено и на моем жизненном опыте, ведь мне скоро будет 88 лет, и события, произошедшие со мной в детском возрасте, подтверждают полноту моих суждений.

Исходя их написанного, уважаемый читатель, постарайся понять и рассудить, ради чего мы, дети военных лет, воспитанные на подвиге Павки Корчагина, шли на описанные испытания с чувством долга перед собой, перед родными, близкими, друзьями, перед Россией.

Доказательством моего участия в событиях, о которых я пишу, служат шрамы на теле от ранения, оставшийся осколок в правой руке, сами места события. Их я могу указать почти до метра, могут и несколько оставшихся в живых свидетелей.

Потом моя жизнь продолжалась в учебе, труде, общественной жизни, спорте. В 1946-1949 годах я учился в Нижнечирском зооветтехникуме, затем в 1949-1950 гг. работал в ветеринарном техникуме в селе Шиткур, пос.Вишневка Эльтонского района, в 1950-1953 гг. служил в армии в Закарпатье, окончил в 1958 году в Москве технологический институт, работал в Подольске главным ветеринарным врачом, начальником ОПВК мясокомбината. С 1959 года работал в Калаче-на-Дону  главным ветеринарным врачом, начальником ОПВК мясокомбината. В 1992 году вышел на пенсию. Я ветеран труда, ветеран войны и труженик тыла, награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1495 гг.», медалью «Ветерана труда», юбилейными медалями. Никогда не забывал я и общественную работу, побывав и председателем заводского комитета профсоюза мясокомбината, секретарем партийной организации мясокомбината, пропагандистом РК КПСС, за что был неоднократно награжден. Увлекаюсь шахматами, они принесли мне ряд медалей за 1, 2 места в шахматных соревнованиях.

А.Ф.Яковлев

Читайте также:

Return to Top ▲Return to Top ▲