Испить из родника читательской души

Елена ЛОМАКИНА

Год как-то сразу не задался. Еще и первый рабочий день не начался после каникул, как невероятным грузовиком, разгоняющимся с бешеной скоростью, навалились, задавили и оглушили проблемы. Конечно, понимали: год високосный это вам не фунт изюму. Но чтоб так, с низкого старта…

Ничего, бороться, нам не привыкать. Главное, чтоб все живы и здоровы. Закатали рукава и — проблемам бой. Безжалостный и беспощадный. И панцирем бронированным окружается душа, и зубы стиснуты, и кулаки сжаты. Но пытается сбить, свалить с ног темп — бешеный, нервно пульсирующий ритмом чаще, чем секундная стрелка. Восемь рабочих часов? Мало! Двадцать четыре в сутках? Не хватает!

На днях осталась вечером поработать. Основная задача — разобрать поднакопившуюся читательскую почту. Ту, что приходит через современные средства коммуникации — электронку, сети, мессенджеры, во чтобы то ни стало прорабатываешь в течение дня. Правило у меня такое — любое входящее, прежде чем идет в работу редакции, должна увидеть сама. И лишь потом решать, кому и в каком ключе доверить в работу. А вот по нынешним временам устаревающие образчики эпистолярного жанра, грешна, бывает, дожидаются своей очереди дольше. На то, чтобы вникнуть через вязь почерка в смысл, уходит время, будто затылком чуешь — быстренько капельки-секундочки стучат. Глаза на настенные часы поднимешь — Бог мой, без пяти пять! Опять столько не успела.

И вот  сейчас — за окном редкие снежедождинки, в лужах отсветы фонарей, в редакции категорически непривычные тишина и безлюдье, в камерах видеонаблюдения — полное отсутствие движения. Ловлю момент, достаю читательские письма. Чуть поодаль откладываю знакомые по почерку письма внештатных авторов. Им и подписываться то не надо. За столько лет сотрудничества каждого, как по лицу, узнаю по почерку. Беру вначале «незнакомца». Видно, что писал пожилой человек — буквы глаз не слушаются, бегут кто куда. Пять листов убористым почерком. Ловлю себя на мысли, что пытаюсь угадать — о чем оно, это письмо? И понимаю, что ничего хорошего от него не жду. Либо врачи плохие, либо власть, либо журналисты. Люди сейчас крайне озлоблены, особенно пожилые. Они никак не могут понять как существовать, как жить им в этой стране по новым неведомым правилам — с личными кабинетами, в которые не войти ногами; банкоматами, с которыми не договориться человеческими языком; гаджетами, загипнотизировавшими раз и навсегда любимых внуков. А им, нашим уверенно прожившим жизнь старикам, все кажется, что где-то все-таки есть потайная дверь в какой-то чудом сохранившийся райком. И что главное — достучаться, докричаться и услышат твои возмущения, и вернется время, когда «все было понятно и бесплатно». Вот и брюзжат, ругаются, возмущаются. Вполне понятная защитная реакция…

Строчка за строчкой вникаю в письмо, и сама не замечаю, как словно в фантастическом фильме со страниц начинает сочиться вначале едва заметный, а позже все ярче ощутимый свет добра. Письмо — отклик на мою статью «Зачем вам районка? Возьмите тушенку!» — про превратности работы современной почты. Но читатель — 82-хлетняя Тамара Федоровна Кучина, упоминая о проблемах, так тонко и тепло, со знанием дела, оценивала труд сотрудников почты и районки. До последней страницы ждала я каких-то «но…». Ничего подобного. И оказалось, что добром в  наше время можно тоже оглушить. Дойдя до последнего слова в письме, несколько секунд сидела не двигаясь. А потом будто явно ощутила металлический удар об пол. Это, разломившись на двое, упал с души наглухо задраенный панцирь. В глазах защипало, к горлу подкатил ком. Не удержалась — набрала номер сотового читательницы, указанный в письме. И поделилась с нею, с благодарность, всей гаммой своих чувств. Счастлива была женщина, «значит я в Вас не ошиблась» — сказала. «Глуховой» — написала я на конверте фамилию корреспондента, которому завтра дам задание готовить письмо к печати, «сделать фото почтальона, о котором пишет женщина» — добавила, отложила с сожалением бумажки в сторону.

Беру следующее письмо. Оно тоже от пожилой женщины — жительницы поселка Волгодонского — Л.А. Сорокиной. «Дорогая редакция!» — начинается оно. Как отвыкли мы, районщики нынешние, от этих слов. А ведь в поры, когда сразу после школьной скамьи  я пришла в газету работать корреспондентом, именно так начиналось каждое читательское письмо. И «дорогими» мы были для людей не  в смысле безумной стоимости подписки, а в смысле «родные, близкие». Читатели обращали внимание на фамилии корреспондентов, чьи статьи не единожды в неделю приходили к ним в дом, воспринимали и газету, и ее сотрудников буквально как членов семьи.

Из письма Л.А. Сорокиной (имени-отчества, жаль, нету), полились печальные и тихие воспоминания. О тех, кого с нами нет, о родной стороне, о местах захоронений. Есть в письме требующие внимания исторические аспекты. «Еланцевой» — пишу на конверте фамилию корреспондента. Знаю, каждая историческая черточка будет учтена и перепроверена.

Ну, теперь можно и за «своих» браться, внештатников. Жесткие, упрямые, непричесанные буквы — как и характер писавшего. Наш хранитель традиций Павел Павлович Шигида. Он всегда в оппозиции, всегда с поднятой над головой шашкой, которая рубит беспощадно — с посвистом и оттягом. И когда он, длиннобородый, в казачьей справе возникает на пороге моего кабинета, приходится порой вести «небабский» бой — но дружески все же. И притуплять иногда бравую шашку редакторскою силою. Ибо из неаккуратно оброненного слова порой может разгореться, словно из искры, недоброе пламя. Но (какой же сегодня чудесный вечер!) и Павел Павлович обманул мои ожидания боя. Бесполезно съеживалась, умирала на полу железная броня. Написал казак о человеке-легенде, слава Богу здравствующем ныне, живущем на территории района. Чтобы вспомнили. И призвал читателей в этот особенный Год памяти и славы побольше писать воспоминаний о ветеранах в газету, пока живы те, кто может рассказать.

Последними в очереди на подготовку к печати были письма от наших «лириков» — стихотворения Ольги Михайловны Соколовой и Алексея Афанасьевича Кучменко. Первая тепло, по-простому, написала о маме, второй — житейски-мудро, душевно — о жизни и ее переосмыслении на закате лет:

«Если б только ни одна,

Ни задача вечна.

Старость — мудрости сестра,

Молодость — беспечна.

Сердце разуму стучит

С перебивом, грозно:

«Поздно, поздно, старина.

Если бы не поздно….».

Все. Пора домой. Да, не поздно! Никогда не поздно вывести из организма отраву желчи и злобы, которая льется каждый день. Сегодня перед сном я, разбирая в уме дневные хлопоты, непременно улыбнусь. Потому что теперь знаю от отравы мощное противоядие — звенящую серебряную воду, которая щедро льется в редакцию из читательских писем. Динозаврово-бумажных, до боли родных. Достаточно одного глоточка.

Подняла с пола броню — ту, что ежедневная,  для души, похлопала по ледяной стали: «Лежи, завтра еще пригодишься».

Елена Ломакина

Читайте также:

Return to Top ▲Return to Top ▲