Анна Андриевская
Записки военного фельдшера
Елена ЛОМАКИНА
Год 1942-й
От редакции:
В архивах Калачевского филиала Волгоградского краеведческого музея хранится немало материалов, свидетельствующих о подлинных событиях суровых военных годин. Наша редакция совместно с сотрудниками музея в этот юбилейный победный год наладили тесное взаимодействие с целью самые интересные, самые важные материалы сделать достоянием калачевцев. Среди таких оказались «Записки военного фельдшера», никогда ранее не публиковавшиеся полностью.
Анна Андриевская — военный фельдшер, попавшая в плен под Сталинградом. Сто один день провела она в лагере военнопленных, расположенном на территории нашего города. Ценность этих воспоминаний — живое изложение событий на бумаге — это послужило причиной решения о публикации «Записок…». Долгие годы автор мучилась сомнениями — вина ли ее плен или предмет гордости за каждый свой поступок. Кто вправе судить ее душевные терзания? Читаешь строки «Записок…» и оживают картины боя, лагеря, боли. Страшно! Пусть узнав из первоисточника, мы поймем и никогда не забудем, какою была эта война.

Страшный бой
Не спится. Ну, никак не спится. Не разрешается выходить наверх, чтобы не демаскировать роту. Поэтому сидели целый день в блиндаже и разговаривали. Капитан Набивач, представитель штаба 269-го полка войск НКВД, рассказывал, между прочим, что на Сталинград прутся 14-я дивизия матерого генерала Паулюса, танковая армия Гота и румыны. Было неспокойно на душе. Вот и ворочалась с боку на бок, тем более что и «постель» была неудобной — утрамбованная земля блиндажа, покрытая плащ-палаткой.
Нет, лучше встать, а то капитан Набивач снова будет ворчать, что я дергаюсь и не даю ему спать. Открыла глаза. Светает.
Все мы, капитан медслужбы Беренфус, мой начальник батальонной санчасти капитан Набивач, младший политрук Игнатов и еще кто-то, мне неизвестный, устроились в этом блиндаже, он же и БПМ (батальонный пункт медпомощи), на ночь рядком, головой к стене. Тихонько встала, накинула шинель, затянулась поясом с портупеей и револьвером, натянула сапоги. Пополнила перевязочным материалом санитарную сумку до отказа, набила индивидуальными пакетами карманы шинели. Зачем это делала? Да потому что в наших условиях надо быть готовой ко всему.
Завтракать не хотелось. Нам выдавали офицерский паек, мясные консервы в банке, галеты. Ну его! Что-то хмуро на сердце. Вот уже все наши на ногах. Быстро расходятся по местам своей службы. Набивач бросает:
— Иду на КП. Сейчас начнут…
Неделю тому назад мы пришли на этот аэродром, обосновались в блиндаже (помещении, вероятно когда-то служившем летчикам столовой), бойцы выкопали окопы и траншеи. Днем над нами летали самолеты, сбрасывали бомбы и разный хлам — рельсы, дырявые бочки. Несколько раз наведывалась «рама» — самолет-разведчик.
Вышла подышать свежим воздухом. Осень иссушивает низкую травку плоского аэродрома, окаймленного рядочком густого кустарника. Листья желтеют. Прохладно. Все-таки середина сентября. Поднявшееся над горизонтом ясное солнце «умывается», обещая хороший день. Тихо. Вздохнула. Хорошо жить!
Вспомнилось. Вчера вечером приезжала к нам «катюша», посылала немцам свой «пламенный привет». Видела я и собак с минами на спинах. Их хозяин стоял возле и заученно предупреждал проходящих: «не ласкайте, не говорите с ними, не кормите, ничего не делайте» — поводки от десятерых собак он держал в руке.
Вошла в блиндаж. И… тут началось! Мамочка моя! Что было! Сразу! В небе появились и закружились над аэродромом самолеты, посыпались градом бомбы, пулеметные очереди сверху пробивали открытые окопы. Со страшным гулом разрывались снаряды артиллерии. Дым, пыль, газ — все перемешалось.
Стали приходить раненые — те, кто мог добраться до БПМ самостоятельно. Я и капитан Беренфус не успевали их перевязывать. Потом сказали, что в окопах есть «тяжелые». Побежала наверх, но тут же хлопнулась на землю. Невозможно идти. Почти в каждом окопе были тяжелораненые. С помощью бойцов вытаскивали таких наверх. Ремень винтовки — на плечо, и только, как говорят в таких случаях, один Бог знает, как доставляла их в БПМ. Кто-то пробежал мимо меня и крикнул: «Комроты ранен! В КП!». Уже не ползком по-пластунски, а во весь рост побежала в командный пункт. У Ивана Потаповича разнесло предплечье. Вытащили наверх, положили на палатку, прикрепили ее к ногам, к поясу, чтоб не сползала, и поволокла. В БПМ сделают перевязку, какую следует. Ой-ой, как КП далече от нашего блиндажа! Это был тяжкий путь. Комроты — мужчина крупный, ширококостный, отяжелевший от раны и боли. Тихо стонал. Я, полуобернувшись, говорила ему, что рота отобьется, справится без него, ведь недавно ему прислали заместителя. А у самой рука немела, пальцы, зажавшие край палатки мертвой хваткой, деревенели. Я уже не могла тащить его лежа, приподнялась и, подсогнувшись, продвигалась с ним дальше. Вокруг меня пели пули, шипели, плюхаясь, осколки, но, странно, не трогали меня, будто обходили стороной, но и мне о них было думать некогда.
Вдруг я почувствовала, как что-то возле меня цокнуло, и Иван Потапович стал еще тяжелее. Изнемогла до крайности. Села на землю и глянула в лицо раненому. Оно становилось восковым, а с макушки обильно текла кровь, заливая уши, лоб. Из раны торчал осколок черный, как уголь. Все.
Я легла, протянула ноги. Незачем дальше тащить… Пусть бы и меня! Если столько людей погибает, так что значу я? Былинка среди поля. Капля воды в безбрежном море. Чем обороняться против такой силы? Чем противодействовать? В моей роте сто бойцов, вооруженных винтовками, несколько командиров с автоматами, револьверами, на всю роту один миномет, несколько пулеметов. Чем… Чем, скажите?! И ведь это только артподготовка, наступление — впереди. А я лежу! Эти мысли мелькали в мозгу молниями. Писать и говорить — долго, а мысли — мгновенные, как электрические искры. Нет, нельзя и минуты тратить. Только еще одна мысль мелькнула: запомнить бы место, где случилась смерть командира на аэродроме, в трех километрах от Сталинграда, поставить потом обелиск и высечь слова: «Здесь геройски погибли смертью храбрых, защищая подступы к городу Сталинграду, командир девятой роты третьего батальона 269-го СП войск НКВД Иван Потапович Попов из г. Барнаула и его бойцы, 13 сентября 1942 года».
Подстегивая ругательствами, как плеткой, взяла себя, что называется, в ежовые рукавицы и — вперед.
Вошла в блиндаж, а там уже ступить некуда: на полу один возле другого лежат раненые. Кто-то пробежал мимо двери и истошным голосом прокричал: «В НП (наблюдательном пункте) замкомроты ранен!» Пробежала десяток шагов, несколько земляных ступенек и… замерла: ногами к выходу лежали на полу двое бойцов с перебитыми ногами. Земляной цвет лиц, полузакрытые глаза… Им осталось недолго жить. В противоположном конце помещения — застекленное окошечко, возле которого сидит наблюдатель. Окошечко обращено в сторону Разгуляевки, которую мы покинули, переместившись ближе к городу на аэродром. Наблюдатель неотрывно смотрит в окно. Он весь напряжен. Побелевшие пальцы впились в раму. А на завалинке прислонился спиной к стене наш новый заместитель командира роты. Мы не успели с ним познакомиться. Я видела его как-то проходящим мимо блиндажа. К нам он не заходил, очевидно, из скромности. Совсем молодой, года 22, лицо интеллигентное, красивое. Врач Беренфус тогда сказала о нем: «Счастливая мать, у которой такой сын». А здесь, на этом НП, прижав руку к левой стороне груди, он тяжело дышал. Закатав на нем рубашку до шеи, увидела: над сердцем и на спине, под лопаткой, из маленьких отверстий сочилась кровь. Не успела второй раз обвести бинт вокруг его груди, как он обреченно вздохнул и откинул голову.
Показались немецкие танки… — услышала глухой голос наблюдателя.
Осторожно положила тело замкомроты.
— Немцы приближаются… метров сто… возле танков — пехота… Направление — к нам… — опять слышу знакомый глухой голос.
Немцы
– Немцы приближаются… метров сто… возле танков – пехота… Направление – к нам… – опять слышу знакомый глухой голос.
К нам в НП спустился старший политрук Мерзлов, а с ним – четыре связиста. Стали у стены, боком к дверному проему.
– Немцы… метров восемьдесят…
– Ничего, – бодро говорит старший политрук, а у самого сочится кровь из ранки над верхней губой, вероятно – след осколка.
– Как, ребята, все комсомольцы? Если кто-то нет, подавайте устно заявление, приму.
Оказалось – все комсомольцы.
– Немцы… пятьдесят метров…
– Я теперь, товарищи, замещаю командира роты. Будем отбиваться до последнего. Стрелять будем так… – Мерзлов распределил, кого к окну, кого к входу. Сам вынул свой револьвер. Я тоже достала из кобуры свой. Мне – рядом с наблюдателем стрелять в окно. В душе у меня возникла какая-то торжественность: последние минуты жизни.
– Товарищ старший политрук! Если погибну, считайте меня коммунистом!
– Хорошо. Отныне – вы коммунистка, – мы пожали друг другу руки.
– Не боитесь? – спросил Мерзлов, не отпуская моей руки.
Смотрю ему в глаза и искренне говорю:
– Нет. Не боюсь.
– Вот и молодец.
– Немцы… десять метров…
Я так была взволнована своим вступлением в коммунистическую партию, что чужие крики «Рус! Выходи!» доносились до меня эхом, как во сне.
И тут… Сколько лет прошло с тех пор, но все с такой же необычайной яркостью передо мной встает происшедшее в эти ответственные моменты моей жизни: события, звуки, запахи, переживания, когда рядом были партия и смерть. Тут раздался чудовищно страшный треск и грохот, и запах, запах пороха и чего-то удушающего, отвратительного до рвоты.
Странно. Только что я и старший политрук пожимали друг другу руки, мы стояли друг напротив друга, а теперь я уже оказалась на завалинке, приникшей лицом к погибшему замкомроты. Через меня проскочил к выходу какой-то очумевший наблюдатель. Оседает пыль, дым. Немецкие танки снаружи, лязг гусениц, крики «Рус! Рус!» – уже впереди НП. Стало легче дышать, повернула голову и застыла от увиденного. На том месте, где только что стоял старший политрук и связисты, а на полу лежали два бойца – возвышалась куча в мой рост. Куча из обломков железа, обрывков одежды и кусков того, что еще несколько минут назад было людьми. Вот что значит война. А что же дальше? Дальше – плен. Прислонила дуло револьвера к виску. Знала: плен – это позор, преступление, за которые судит военный трибунал, отсылают в штрафные роты, расстреливают как изменников, карают общественным презрением. Я читала, что финны делали с пленными женщинами. Что финны, что немцы – враги. Лучше – кончить жизнь. Положила палец на курок.
И снова – мысли-молнии. Как-то дико. Я – здоровый молодой человек. У меня есть знания. Любовь к жизни. Любовь и сострадание к людям. Могу быть им полезна. И впереди – целая жизнь. В ней – цели: учиться дальше, литература, искусство. И вдруг – оборвать все это, обратиться в ничто. А я – добровольный убийца самой себя, не испробовавший всех средств спасения, только испугавшийся предполагаемых страданий. А ведь если я убью себя, то стану преступницей перед Родиной, своей смертью уменьшившей количество ее защитников… Уйти из жизни – без борьбы за нее?! Плен… Ну и что ж! А может я смогу избежать его? Сейчас – полдень. Капитан Набивач говорил, что командир дивизии обещал прислать подкрепление. Подкрепление придет, а меня уже не будет в живых! Бесславно застрелилась… А может быть… Может быть с наступлением темноты я смогу пробраться к кустам, а оттуда – в штаб! В Сталинград! И потом, разве, будучи в плену, нельзя быть полезной Родине, людям? Нет! Отставить револьвер! Попробуем бороться. Бороться до последней минуты жизни… Нет сил смотреть на эту кровавую кучу, еще недавно бывшую людьми. При подходе к НП немцы бросили гранату, может быть, не одну. Значит, в этой куче могла быть и я. Чувства страха в душе нет, должно быть, шоковое состояние. Села прямо, расправила полы шинели, поправила на плече ремешок планшетки, револьвер – на место, а руки сложила на коленях и стала думать: о детстве, о маме, о своих занятиях с бойцами на Мамаевом Кургане по оказанию самопомощи и взаимопомощи в боевой обстановке.
В искореженный дверной проем вошел немец. Я отвернулась, опустила голову. Зачем он пришел сюда, в наполненную убитыми землянку? Оказалось – трофейщик. Он снял с убитого замкомроты часы, забрал оружие, компас, стал лазить по карманам. Обрадовался найденной пачке денег. Объемный, рыжий, краснолицый наклонился надо мной. Услышала знакомые слова (учила ведь немецкий): «Вайб? Вайб?» – так с удивлением, стал водить руками по груди. Подняла на него глаза, откинула назад с головы каску и сказала твердо и громко: «Вайб!», решительно оттолкнула его руки. Ничего не поделаешь, пришлось отдать револьвер, он потянулся за планшеткой – отдала. Больше я перестала его интересовать.
А скоро чуть не погибла по глупости. Дело было так. Немцы уже прошли далеко, затихли звуки боя. Пришел немец-радист. Воткнул лопатку в боковины лестницы, присел на лопатку. Заглянул в землянку. Говорит мне по-немецки, чтоб я часы ему отдала и времени на это дает пять минут. Отвечаю ему так же по-немецки, что нет у меня никаких часов. А он мне – три минуты осталось. Ну нет у меня часов! Он поднялся, револьвер на меня наставил – одна минута! Я вскочила на ноги, закричала: «У меня нет часов!». И тут увидела – на кровавой земле лежат часики серебряные, знать, у кого-то из кармана выпали, а он мараться заходить не хочет. «Ах ты, немчура поганый! Так бы сразу и объяснил!» – наклонилась, взяла часы, да подала гаду. «Чтоб ты светлых дней в своей жизни не видел!» – пожелала и снова села на место.
Опять медленно потянулось время. Опять – мысли. Я не умру. Как это – умереть? Будто заснуть? Я слишком часто видела смерть. Нет, я останусь жить во что бы то ни стало! И обязательно напишу о том, что произошло в этот день, чтобы люди знали. А ведь день еще не кончился. О чем я буду писать? Это будет исповедь. Я расскажу людям о том, что делала и думала в крайние минуты своей жизни. Поймут ли они меня?
Вероятно, уже вторая половина дня. Стало уже темнее, мрачнее находится в этой землянке. А я все сижу и не знаю, что предпринять. Одно ясно: ночью не смогу здесь быть. Только не выходить же с поднятыми руками и белым флагом. В землянку вошли три русских бойца. Стали, прижавшись к стенке у входа, стараясь не смотреть на страшную кучу.
– Нас прислали убирать землянку… – и вдруг узнали меня, – Товарищ военфельдшер! Спаслись? – заговорили обрадованные, перебивая друг друга.
Батюшки мои! Да ведь это же мои бойцы! Саша Лялько, Михаил Кутейко! Ребята, с которыми ходила на ученье в поле-лагерь под Городище. Родные мои!
– Товарищи, скажите, как дела?
– В три часа дня немцы были уже в Сталинграде…
Сердце оборвалось.
– А здесь из нашей роты кто-нибудь остался?
– Несколько человек. Командиры все убиты, много раненых. Свозят их в какое-то место.
Сверху немец позвал ребят и они вышли. Что немцы будут в Сталинграде – я знала, хоть никому, даже самой себе, не хотела в этом признаться. Уж слишком большая сила валилась на нас. Нескоро ее сомнем. Дорого нам это будет стоить… А вот то, что раненых много. От этого я как-то воспряла духом: есть цель, ради которой стоит жить. Как они там, наши ребята? Кто им оказывает помощь? Решение созрело.
Уже совсем сумрачно. Становлюсь на ноги (совсем затекли). Обхожу страшное месиво, в душе прощаясь с теми, кто в нем остался, выглядываю наружу. Три немца, гогоча, рассказывают друг другу что-то веселое. Они стоят на ступеньках, ужинают из стеклянных банок, что-то пальцами доставая оттуда. Обращаюсь к ним, произнося фразу сразу на двух языках: немецком и русском: хочу видеть вашего офицера. Один из солдат куда-то отошел, через пару минут прямо передо мной возник немецкий офицер с железным крестом на мундире. Отдала честь. Решила: надо всегда быть вежливой. Офицер поднял руку, отвечая на мое приветствие. Смотрит внимательно.
– Я хочу видеть вашего самого старшего начальника.
Плен
– Я хочу видеть вашего самого старшего начальника.
– Гут, – отвечает и ведет меня в наш самый большой блиндаж.
Заметила, рядом с ним на какой-то пленке наши вещи: стол, табуреты, зеленые ящики от медицинского имущества, моя гитара. Мелькнула мысль: куда я иду? В логово врага! Прямо в пасть. Иду встречать свою смерть. Но другого выхода нет.
В блиндаже просторно: стол и два стула. На столе горит керосиновая лампа под белым абажуром. Посреди землянки кучкой человек десять немецких офицеров. Судя по внешнему виду, – чистой, подогнанной по фигуре одежде, подумала, – штабисты. Все молодые. Как зашла, уставились на меня. Мой сопровождающий подвел меня к стулу и жестом пригласил сесть. Сказал по-немецки: «Надо подождать. Начальник скоро придет».
Сидела. Ждала. Недолго. Вошел пожилой военный. По тому, как офицеры все сразу замолчали, подтянулись, поняла, что это и есть «самый старший». Начальник сел за стол. К нему подошел сопровождавший меня и что-то тихо сказал ему. Потом обернулся и жестом попросил меня подойти. Подошла. Отдала честь.
– Кто вы такая? – по-немецки.
Я ответила по-русски, назвала себя и свою должность – старший фельдшер.
– Медик? – сразу повеселели глаза под золотым пенсне. Дальше он говорил на довольно сносном русском. – Это очень хорошо. Что вы кончили?
Ответила правду: педагогический институт и фельдшерское училище. Одобрительно закивал головой:
– Это тоже хорошо. Нам нужны образованные люди. В свое время я учился в Петрограде. Хороший город. И что же вы хотите?
– Прошу вас дать мне возможность быть с больными и ранеными русскими пленными. Ухаживать, лечить.
Он затянулся сигарой и опять закивал головой:
– Это для нас подходит. Мы для русских пленных даем русских врачей. Доктор – важно для армии.
– Я – фельдшер.
– Ничего, ничего. Это тоже очень хорошо. Фельдшер – это немного-немного доктор. А почему педагог вдруг – доктор? – изучающе смотрел на меня.
Легче всего быть правдивой. Он неглуп, отличит ложь от правды. Да и зачем скрывать?
– После института была учительницей. Но мы знали, что будет война с капитализмом. А на войне нужны врачи, фельдшеры. Вот и окончила фельдшерское училище.
– О, я, я…, – подумав немного, подозвал одного из офицеров и сказал подогнать машину и отвезти меня (я понимала, что они говорят) туда, где находятся русские пленные.
Офицер ушел, щелкнув каблуками. Минут через десять у блиндажа заурчала машина.
– Ваша, – обратился начальник ко мне.
– Данке, – и направилась к двери. У самого выхода услышала вопрос по-немецки:
– Может, вы еще чего-то хотите?
– Ничего! – ответила, полуобернувшись. Я так была счастлива, что исполнилось мое желание, что в благодарность сказала немцу последние слова на его языке.
Приехали. Выскочила из кабины и кинулась к лежащим на земле людям. Как они меня встретили! Как родную! Кто мог ходить – обступили, о чем-то спрашивали, в общем шуме я не могла разобрать. Но все были ласковые, добрые, любящие.
Я тоже бесконечно радовалась, кого-то за чуб трепала, кого по щеке погладила, ужасалась, какая щетина выросла, кому замечала, что похудел, надо поправиться, всякому – свое слово, ласку. А они ловили мои руки и целовали, словно матушкины. Много было раненых из моей роты, но были и из других подразделений. Всем стало веселее. Я понимала их: рядом будет человек, который, словно родной, их болячки примет, как свои, чем сможет, тем поможет. Словом — я была ужасно растрогана такой встречей. Раньше я не замечала, что они так тепло относятся ко мне, а теперь они словно раскрылись душевно.
Логом я обошла всех раненых, сделала перевязки. Особенно плох был командир взвода Никитин со сквозным ранением лёгкого. Его лихорадило, он просил пить, а нигде ни росинки. С утра, как только стали поступать раненые, охранявшие их немцы не дали ни глотка воды, ни кусочка хлеба. Своей шинелью я накрыла Никитина и он заснул.
Уже заполночь, по Медведице вижу. А я все хожу между спящими. Сентябрьская ночь. Мужчины спали, измотанные боем и пережитым. А мне трудно заснуть на голой кочковатой земле. Четыре немца-охранника сделали себе нишу в железнодорожной насыпи, имеют одеяла, белеют подушечки. Удивительно, как это они везде умеют устроиться с комфортом. Слышу:
– Дьевушка! Дьевушка! Идите сюда!
Это – от немцев. Подойти или не подходить? Не боялась. Вон сколько лежит моих защитников. Подошла. Сидит на своей постели черноусый, черноглазый, ноги свесил, спрашивает:
– Дьевушка, вы пить не хотите? – наливает из своей фляги жидкий-жидкий кофе. – Пейте!
Я очень не прочь выпить, ведь целый день во рту ничего не было. Но вспомнила дрожавшего Никитина.
– Я выпью, только там, внизу, – жестом показываю в ту сторону, где лежат раненые.
– Пжалуста. Как хотите.
Подумала – наверное, это не немец, итальянец. Сошла с насыпи с кружкой в руке, разбудила Никитина, напоила.
– Еще хочу, – жалобно тянет.
– Подождите, еще спрошу. Не раскрывайтесь!
Наверху отдала кружку черноглазому. Он сам хотел налить еще, перевернул флягу вверх дном, кофе нет – кончился.
– Садитесь, дьевушка, – предложил, отодвигаясь.
Мне он внушал доверие, этот черноглазый. Да и устала я до чертиков.
– Холодно вам? Ложитесь, спите, я сегодня дежурю.
Я бодрюсь, говорю:
– Нет, нет! А вот скажите: зачем вы воюете? Сегодня мы у вас в плену, завтра – вы у нас. Вот, говорят, наша «катюша» тринадцать машин набила ваших. Зачем все это? Вы – люди, мы – люди.
Долго молчал, думал, потом изрек:
– Капитал велит.
Кто-то позвал снизу:
– Сестра-а-а!
Соскочила с насыпи и побежала на зов. Вконец измотавшись, нашла Никитина, легла рядом, натянула свою шинель на него и на себя. В груди его клокотало и сипело. Через некоторое время услышала голоса. Узкий длинный луч фонарика скользнул по спящим. Подошли к нам.
– Зи! (она)
Надо мной склонилось белое лицо, на нем, как черные угли глаза:
– Муж?
– Нет, раненый, – отвечаю.
Немцы еще немного потоптались и ушли. Вероятно, успокоились, что я не сбежала. О более сложной, опасной беде я не хотела думать.
Утром, чуть рассвело, была дана команда выйти на дорогу, собрать всех раненых. Более здоровые несли слабых, тяжелых на шинелях, на руках, на спинах. Чуть приостанавливаюсь, охранники, угрожая оружием, заставляют идти. Трех, очевидно, безнадежных, пристрелили. В дороге немцы подходили то к одному, то к другому пленному, отнимали ремни, проверяли карманы, отбирали деньги, заставляли снимать сапоги. Так и шли наши бедняги босиком. Так и мне пришлось проститься с офицерским поясом со звездой на латунной пряжке. Присматривались к моим сапогам, но с недовольным причмокиванием отходили: малы. Звездочкам с пилоток они особенно радовались. Это были для них ценные трофеи.
Шли целый день. Каждые полчаса сменялись носильщики раненых. Мне было страшно, когда проходили возле глубоких оврагов, длинных овощехранилищ. Вот выстроят по краю оврага и дадут автоматную очередь. Или загонят в сарай и подожгут. Встречались нам немцы группами. Пересмеивались, считали людей в нашей партии. Указывали пальцами на меня, других женщин, кричали: «Зи! Зи!». Щелкали фотоаппаратами. Какая злость кипела в груди! Солнце казалось черным.
Расспрашивала доктора Беренфус о последних часах боя на аэродроме. Она рассказывала о наших. Рассказывала, как политрук Вася Иванов, раненый в живот, отстреливался до последнего, придерживая рукой выпадавшие внутренности…
Вспоминая о погибших, я страшно жалею, что никто не будет знать об их самоотверженной защите Сталинграда. Не будет кому рассказать, как закончилась их жизнь, где их останки. На себя я не рассчитывала. Была уверена, что не переживу эту страшную, жестокую войну. Не сегодня – так завтра… Но смерти не боялась. И потому чувствовала себя спокойной.
В город Калач-на-Дону пришли еще засветло.
Лагерь военнопленных
В город Калач-на-Дону пришли еще засветло. Прямо перед нами – решетчатые ворота с вывеской на немецком: «Лагерь военнопленных». Нас, двух женщин, сразу отделили от остальных. Мы с проводником вошли во двор и направились к большому дому с крыльцом и высокой крышей. В просторной комнате было несколько женщин. Одна из них лежала на полу с забинтованной ногой. Поздоровались, получили тихий ответ:
– Здравствуйте. Располагайтесь.
Сели на пол рядом с другими девушками. Одна из них, до этого неотрывно смотревшая в окно, повернулась:
– Врач из барака тяжелораненых бежит к нам.
Вошел чернявый мужчина, остановился на пороге и обвел взглядом находившихся в комнате:
– Девушки, кто из вас пойдет помочь накормить раненых? Кухня задержала обед, становится темно. Сами знаете: сто восемнадцать человек.
Никто не откликнулся, девушки – словно неживые.
– Девушки, я вас прошу… Баланда стынет. Люди не ели с утра. Комендант с меня голову снимет.
И опять – молчание. Я встала и подошла к врачу:
– Идемте, я с вами.
Вот и барак. Коридор, дальше темная комната. Там, в этой черноте на полу лежали люди. У входа, на тачке стоит бочонок с серой жидкостью – баланда (я до этого и слова-то такого не слышала). Один раненый рукой, обвязанной грязным платком, черпаком разливал баланду в котелки и банки, другой, прихрамывая, разносил пищу. Врач бросил мне на ходу:
– Вот, раздавайте. А я – по делам.
Взяла черпак и стала разливать баланду. Когда покормили всех, на тачке уволокли опустевший бочонок. Я стояла и думала: куда я попала?! Пришел врач:
– Пойдемте в перевязочную, поговорим.
В перевязочной тот же сумрак, окна заложены кирпичами. Стол с какими-то склянками, четыре фанерных ящика. Больше – ничего.
– Вот так и живем, – развел руками врач, – в темноте, да не в обиде. Выпросил у коменданта четырех человек, санитарами будут. Вы уж тут распределите, кому что делать. Тут еще комната есть, – махнул рукой в сторону. – Останетесь здесь на ночь? Раненые тяжелые, беспокойные. Я забыл уже, когда нормально спал. Устройте себе постель. Тут есть вата и немного марли. Немцы плохо раненых снабжают: сулема да марганец, из инструментов – пинцет да ножницы, жгут, – он сплюнул. – Тьфу! Да вот еще что, не употребляйте слово «товарищ»… Бьют! Ну, оставайтесь. Действуйте! А я пойду к коменданту и начальнику штаба.
Врач закрыл лицо руками и помотал головой так, будто у него болели зубы. Вышел тяжелой шаркающей походкой. Я стояла в оцепенении. Что это он? Хочет передать мне свои обязанности? Ладно, посмотрю, что дальше будет. Вот стоят эти четверо, что будут санитарами. Поговорить надо.
– Товарищи, выйдем на воздух. Здесь дышать трудно.
Отошли от барака и остановились у колючей проволоки, в три ряда опоясывающей лагерь. Некоторое время молчали, смотрели на возвышающийся противоположный берег Дона. Много невеселых мыслей роилось в голове. Приглядывалась к своим санитарам. Сразу глянулся мне один, богатырски сложенный, красивый, похожий на Баумана.
– Как вас звать? – спросила.
– Яшин. Дмитрий Яшин. А его величать Яковом, – показал на рядом стоявшего. – С обозом ехал, немцы дорогу перерезали. Вот и попался.
Вдруг, словно ниоткуда, перед нами возник врач:
– Сестра! Сестра! Идите скорее! Комендант требует Вас!
Меня передернуло: не успела ступить на землю лагеря, как уже к коменданту пожалуйте! В богато убранной комнате, освещенной светом большой лампы, за столом по-хозяйски сидел грузный немец.
– Герр комендант… Я привел, как Вы велели, – и врач рукой указал на меня.
– Надо подождайт… Я занят немного, – небрежно ответил немец.
Мы остановились в сторонке у стенки. Собеседником коменданта был другой немец, маленький, увешанный наградами, когда он смеялся, желтели золотые зубы. Разговаривали они быстро, я не могла понять о чем. Еще в стороне стоял один русский. Тонкий ремешок подчеркивал стройную фигуру. Гимнастерка чистая, с подворотничком. Вьющиеся черные волосы аккуратно причесаны. Внимательные серо-зеленые глаза пристально следят за разговаривающими немцами. Поза напряжена, руки по швам, но не подобострастно, а как-то горделиво. Я увидела, что в комнате есть еще один. Тоже русский. Сидел у окна, свободно, нога на ногу и курил сигарету. Темнокожий, как индеец. Глаза прикрыты очками. Ощущать его взгляд было неприятно.
Наш врач в этой компании выглядел жалко. Понурый вид, прядь белых волос на голове жгучего брюнета говорила о многом. А ведь молодой, лет где-то тридцать. И тут меня осенило: еврей! Стало жаль его, знаю ведь, как немцы к ним относятся. Вспомнилось, как в поле, где мы провели вторую ночь своего этапа, не давали покоя стоны раненого. Я хотела подойти к нему, но десятки рук меня остановили: не ходи к нему, сестра. Это еврей. Немцы сказали – кто подойдет, расстреляют. Уже все улеглись спать, а раненый все стонал. Мне стало невмоготу. Накинула шинель и подползла к нему. Оказалось, вместо глаз у него – черные впадины, полные крови. Выкололи глаза, сволочи. Чем поможешь? Перевязка ничего не даст. Он трясся, как в лихорадке. Накрыла его своей шинелью и отползла. Часа через два стоны прекратились. Я опять по-пластунски – к нему. Забрала свою шинель. Она больше ему не нужна…
– Вот этот, с золотыми зубами, и есть начальник штаба, – прошептал мне врач. – Ох, и зверюга! Садист!
Комендант толстым пальцем поманил врача к себе:
– Шлюшай, доктор… Ты уше не доктор. Нихтс! Ми давай другой доктор… женьщин. Начальник лагеря, господин Орлов, говорийт: будуть доктор, – комендант повернулся и остановил взгляд на мне. – Эта, господин Орлов?
Орлов выдвинулся вперед на пару шагов, дал знак рукой мне подойти к столу. Ну, подошла.
– Я не доктор, я – фельдшер, – мой голос зазвенел в комнате.
Комендант некоторое время смотрел на меня, как купец на ярмарке товаров. Мне стало не по себе, даже страшно стало. Показалось – я на краю воронки и сейчас полечу далеко вниз, на самое дно. Комендант погладил рукой плюшевую бордовую скатерть и сказал примирительным тоном:
– Нишего, нишего. Фельдшер, доктор – одинаков. Надо знайт температура, – он засунул руку под мышку. – Температура – это – ого! Тиф! Немецкая армия нет тифа! Тиф – это много инфекций! Армия – нельзя инфекций. Это первый, главный задач номер один. Доктор должен смотреть! – он приставил кулаки к глазам, что должно означать «смотреть в оба глаза», затем ткнул пальцем в сторону золотозубого. – Это наш начальник штаба. Тоже смотреть! Начальник лагеря – тоже смотреть! Шифот болит? Кашель? Кости ломайт? Ерунда! Гитлерармия тиф – нельзя! Я много получайт директиф, – он пошуршал бумагами на столе – Я посылайт: Калашовский лагер тифа нет! Мне наград… Большой наград, – он потрепал себя рукой по груди. – Фрау доктор понимайт задачу номер один?
– Чтобы не было тифа, нужны условия.
– Какие условия? – насторожился немец.
– Нужны: санобработка, питание, чистая постель, лекарства, – я вспомнила ту «палату», в которой кормили баландой раненых.
– О, фрау доктор много требует! – комендант даже зажмурил глаза. – Хорошо, будем работать. После увидайт. Господин Орлов! – значит, со мной разговор закончен. – Господин Орлов, мне нужен в штат уборщиц. Цум тойфель. Што? Русских женщин нет? Девушка нет? Сколько у вас в лагере девушек, господин Орлов?
– Девять.
– Давай уборщиц. Экономку для меня давайт. Квартира – чистый, обед варить, встречайт меня. Да, да! Ви – мой правый рука, доктор – ваш правый рука.
Орлов щелкнул каблуками.
– Дам девушку Феню. Герр комендант будет доволен. Молодая, балерина, шустрая.
– Што такой «шустрая»? – прищурил глаза комендант.
– Ну, быстрая. Много, хорошо работает.
– И экономку давай, – напомнил комендант.
– И это будет, – Орлов опять щелкнул каблуками. Когда это он, русский, так у немцев научился каблуками щелкать?
– Ви свободны, господа. Прошу знайт: лагерь Калаша – лучший лагерь. Тиф – нихт! Тиф – хутор Вертяший. Там – многа-многа, – и он показал рукой ступеньки вверх. Это он о больных или об умерших?
О своих эмоциях не пишу. Не передать словами. Я шла по площади лагеря одна, вспоминала ленинский совет: в затруднительных жизненных случаях, надо найти центральное, самое важное звено, вычленить его и потянуть. За ним потянется и все остальное. А что в моей работе главное? Да все тут главное!
Засыпала с неотступной думой: 118 человеческих жизней надо спасти, подлечить. Сон прервал отчаянный крик:
– Помогите! Заливает!
Лагерь военнопленных. Действовать!
Сон прервал отчаянный крик:
– Помогите! Заливает!
Схватилась. Побежала на зов в палату. У раненого фонтанировала кровь. Артериальное кровотечение. Побежала к себе, достала из кармана шинели жгут, индивидуальные пакеты, справилась, остановила кровотечение. У этого раненого, Глущенко, и после такое не раз бывало.
Итак, с чего начать работу? Наверное, надо познакомиться с лагерем. Увидела переводчика Шлоссера, остановила его:
– Покажите мне, пожалуйста, лагерь.
Вышли во двор, подошли к соседнему дому. У крыльца стояла телега, до половины заполненная обнаженными трупами.
– Что это? – схватила переводчика за рукав.
– Это – поносники. Войдем!
В доме, на полу, один к одному лежали люди, тощие, почти скелеты. Под головами – потрепанные книги, картонные обложки. Воздух… Не воздух, а зловоние.
– Вот… – с горечью сказал Шлоссер. – Никто не хочет идти сюда санитаром, а один фельдшер что сделает?
Когда вышли, Шлоссер объяснил мне, что этот лагерь – транзитный. Через него проходят этапы пленных. Здесь остаются больные и раненые, а также сотни три здоровых людей для работы в Калаче. Вот они и живут в том доме, куда вчера с дороги я первым делом попала. Вторая половина помещения – комендатура. Посреди лагеря – кухня, чуть дальше – «командирская» (сарай, в который бросают всех пленных командиров). Последняя хатка – гауптвахта. Вот и все.
– Давно организован лагерь?
– Точно не знаю, я попал сюда в конце июля.
– Кто вы? Почему так хорошо говорите по-русски?
– Видите ли, я – немец, родители оба – немцы. А воспитывался и учился я в Ростове-на-Дону. Началась война, забрали в армию, русскую, под Таганрогом. В бою контузило, так и лежал, пока не подобрали немцы. Лечили. По фамилии узнали, что я немец, сделали переводчиком, – у него дернулась щека, он быстро оглянулся, – ничего, это временно. Моя Родина – Советский Союз.
– Ну а какие здесь люди? Прежде всего – ваш начальник Орлов?
Шлоссер присвистнул:
– О, Орлов? Перебежчик! Говорят, из-за своей жены перешел к немцам. Ее хотели убить, потому что отказывалась идти на передовую, перевязывать раненных немцев.
– А Василий Васильевич? Это ведь такой, краснолицый?
– Наверное. Черт его знает. Как-то незаметно появился. Вроде – наблюдатель, что ли. Ну в общем пока безвредный.
– А девушки? Веди восемь или девять.
– Они постепенно прибыли, я их мало знаю. Командование запрещает знакомиться с ними. Немцы насчет морального поведения строги. Ночью с фонариком контролируют: не забрался ли кто в женскую половину. Вот только Мария…
– Это какая? Та, что с забинтованной ногой? Красавица.
– Да, красавица, такую красоту редко встретишь. Она и есть жена Орлова. Она из Тирасполя, работала диктором на радио. В армии была радисткой.
– Боже мой! Орлов – перебежчик, а она, вероятно, партийная.
– В том-то и дело. Она его теперь признавать не хочет. А он бесится, с ума сходит.
– Зайдем попутно к девушкам, познакомлюсь с ними.
– Здравствуйте, девушки! Пришла к вам познакомиться. Работать-то вместе придется. Зовут меня Анна Николаевна. Вчера получила почетную должность доктора барака тяжелораненых (последние слова произношу с иронией). – Как у вас? Все по-прежнему? Э, нет, сдвиги есть.
Правда, смотрю, девушка с больной ногой лежит уже не на полу, а на матрасе на кровати под байковым одеялом. Под ногой – валик. Видна чья-то забота.
Моя доктор Беренфус забилась между плиткой и стенкой.
– Как себя чувствуете, доктор?
– Да неважно. А вы уже работаете?
Как она осунулась, бедная! Подошла к кровати, наклонилась над лежавшей девушкой.
– Это ты – Мария?
– Да, я. А откуда знаете? – глаза, как две огромные украинские черешни следят за моим лицом.
– Знаешь «Мазепу» Пушкина? Там тоже есть Мария. Уж больно похожей ты показалась, – улыбаюсь и любуюсь ею. Поправила локон на лбу, – Не обижайся, милая.
Мария накрылась одеялом с головой, видно, не хотела разговаривать.
Из всех выделялась одна девушка пышная, розовощекая, назвалась Лизой. Она штопала свою шинель. Лиза ясно улыбнулась:
– Вот, надо латать, осколки подпортили. Тринадцать насчитала, чертову дюжину. А один засел под кожей, выше колена, не дает ходить. Вот, пощупайте.
Точно, так и есть.
– Знаешь что? Приходи ко мне в барак, что-нибудь придумаем.
– Ага, приду.
Еще в бараке Катя Панчишина, Аня Кузнецова. Фрося пошла погулять. Феню забрал начальник убирать комендатуру, Ира во дворе подметает. Говорю одной:
– А я тебя, Аня, помню. Мы виделись в Гумраке. Помнишь, вместе сдавали на склад каски? Еще тогда немец сказал, что женщина должна носить на голове шляпу, а не железо. А ты ему свою каску с вмятиной показала, да говоришь – зато это меня спасла. Ты тогда испугана была, а я тебя успокаивала, что все будет хорошо.
Девушка, сидевшая на полу, подняла на меня глаза, полные слез:
– Да, будешь тут бояться, когда немецкий штык касается твоей спины, и гонят тебя на передовую их раненых перевязывать. А там рукопашная. Немцы, наши все перемешалось. Всю ночь потом бредила. Да и сейчас не легче – неизвестно, что с нами будет.
– Работать будем. Работы – непочатый край. Не надо ныть, девочка. Вон, посмотри на Катю. Она свежий подворотничок пришивает.
Вошли девушки, которые отсутствовали. Рыженькая Ира и длинноволосая русая Фрося в ярко начищенных сапогах. Я про себя удивилась: как на ней такое добро оставили? Вероятно, тоже малы… Она что-то жевала.
– Ты все грызешь? – спросили ее девчата.
– А чего же? Так: по зернышку. По зернышку – лучше наедаешься, – обратилась ко мне. – Я – сандружинница из Гомеля.
– Была, – сказал кто-то с горечью. – Какая ты не требовательная, Фрося. Видно, мало тебе нужно для жизни.
– Пока мне и здесь неплохо. За двести рублей купила у власовца кусок хлеба, вот и позавтракала. А жареные зерна – на закуску. Ничего, – тряхнула она беспечно головой, – как-нибудь приспособлюсь, – и опять захрустели под зубами жаренные зерна.
– Вас кормили сегодня?
– Кормили! Сухим зерном и водой. Дров нет, чтобы вскипятить.
– Девушки, а где врач? Что-то его не видно.
Девушки переглянулись:
– Вчера его на крыльце полицаи здорово били. Немцы приказали. Все кричали: Юде! Юде! А мы немцам доказывали: врач не еврей, он азербайджанец! Насилу оставили. А сегодня рано-рано в кузове на машине куда-то повезли. Он нам рукой махал, что-то кричал, не разобрали. Лицо в синяках. Значит – капут.
В бараке, который я теперь называю своим, уже помыт пол и завтрак прошел. Со мной пришли Катя и Аня. Подошли и санитары. Им я сказала, что старшим назначается Яшин. Он четко произнес:
– Есть быть старшим!
Остальные одобрительно закивали головами. В моем закутке я увидела на столе котелок, наполовину заполненный баландой. Яшин подал мне на кусочке бумаги немного соли:
– Я знал, что вы не будете есть несоленую. Вчера не ели?
– Спасибо, Яшин. А как вы? Остальные?
Он пожал плечами:
– А где ж я наберу? Вот женщины Калача проходят мимо лагеря и кидают через проволоку в узелках то соли немного, то табаку… Не то – выпрошу у тех, которые ходят на работу в Калач. У них уже есть связи с населением.
Палата… Моя палата… Как трудно именно так называть это убогое помещение. Здесь же сплошь тяжелораненые, они требуют длительного специального лечения, госпитальных условий, но не в такой, прости Господи, палате. Лежат они головами к стенке, ногами – к середине комнаты. Под головами – кирпичи. Шинель подстилают, ею же и накрываются. Бинты на ранах старые, грязные, вонючие. Обошла всех. Осматривала раны. Про себя распределяла, кому в первую очередь оказывать помощь, кому – во вторую. Хотя, если честно, всем надо оказывать – немедленную. Со мной ходили Аня и Катя, прислушивались к моему разговору с ранеными. Я всех спрашивала, как зовут, откуда родом, в какой части служил, где ранен. Все они пострадали на боевых дорогах к Сталинграду, защищая его.
В перевязочной сказала своим спутницам:
– Ну, девушки, знаем мы наших раненых, знаем их раны, а что дальше? Как и чем их лечить? Какую мы можем оказать им помощь?
– Да разве в такой темноте можно работать? – простосердечно сказала Катя.
– Вот и я думаю: в первую очередь – организационные мероприятия. Аня, Катя, идем к Орлову! Он – наш непосредственный начальник. Действовать, действовать! Дорога каждая минута!
Пошли, нашли комнату Орлова:
– Можно к вам?
Орлов лежал на своей койке и курил. В сапогах, в одежде. Завидев нас, встал.
– А-а, гости! Здравствуйте! Зачем я вам понадобился? – провел пятерней по волосам.
– Василий Иванович… так, кажется, вас зовут?
– Так, так.
– Вы бывали в большом бараке?
Лагерь военнопленных. Жизнь налаживается…
– Вы бывали в большом бараке?
– Конечно, бывал. А в чем, собственно, дело? – Орлов нахмурился.
– Вчера у коменданта говорили, что доктор должен хорошо работать?
– Да, говорили. Да чего вы хотите? – начал он терять терпение.
– Вот я и объясняю. А как, вернее, чем должен работать доктор? Нужен перевязочный материал: бинты, вата, шины, марля, жгут, нужны инструменты.
Орлов отбросил щелчком сигарету в угол:
– Ладно, могу немного дать. У нас такой порядок: когда приходит новая партия пленных, всех выстраивают в шеренгу и заставляют выкладывать все имущество из карманов. Нам разрешается отбирать перевязочный материал. Вот и вы отбирайте. Грязные бинты стирайте и опять пускайте в дело.
– А кто будет стирать?
Орлов пожал плечами:
– Во всяком случае – не я.
– И не я, – во мне кипела злость. – Вы – хозяин лагеря, вам и думать об этом. Вы что, хотите, чтобы паразиты унесли лагерь в другое место? В том числе и вас, и весь немецкий штаб. Надо организовать…
Он перебил меня, сверкая глазами:
– Вот и подумайте, как организовать. Можете брать все, что остается от «поносников». Подводы уедут, санитар пусть все, что осталось, подберет.
– Вы что? – я посмотрела на Орлова долгим взглядом. – Вы хотите разнести инфекцию по всему лагерю? Вы же не можете этого не понимать, как бывший медик.
– Короче, доктор, у вас все?
– Нет. Нужно больше света и в палате, и в перевязочной. Как можно копаться в ранах в темноте? – говорю ему твердо и уверенно. – В перевязочной надо вставить окно. Господин начальник лагеря, прошу действовать! – я чувствовала за собой правду, поэтому хотелось поиздеваться над ним.
Вдруг в окно я увидела, что идет тот, краснолицый, что был вчера в комендатуре.
– Девушки, заберите все, что даст начальник лагеря, а я сейчас… – и выбежала из комнаты.
– Кажется… Василий Васильевич?
– Он самый. Приветствую вас, фрау доктор.
– Вы мне нужны, Василий Васильевич!
– Правда?
– Правда. Вы, кажется, имеете свободное время. Организуйте нам санпропускник! Знаете, как люди страдают!
– Вот вы о чем, фрау доктор… И что это вы задумали? – снял очки и стал протирать стекла клетчатым платком. Он вызывал чувство страха своей суровостью, но в глазах без очков виднелась затаенная доброта.
– Людей надо помыть, Василий Васильевич! Спать не могут из-за паразитов… Орлов не хочет думать об этом, ему только надо, чтоб еще труднее было людям… – при упоминании фамилии начальника лагеря, глаза Василия Васильевича сверкнули металлическим блеском.
– Я тут недавно. Где вы собираетесь все организовать? Нужно минимум две-три комнаты. Разве тут? Пойдемте, посмотрим.
Еще когда я со Шлоссером заходила к «поносникам», сразу отметила, что им отведено только полдома. Судя по останкам разбросанных книг, здесь раньше, вероятно, была библиотека. Василий Васильевич вынул из кармана тужурки солидную связку ключей, один из них подошел к замку, и мы вошли в коридор, затем еще в одну комнату и дальше в последнюю – самую большую. Я от радости всплеснула руками:
– Чего же лучше желать? Как раз то, что нужно. Ну, коридор не в счет. В первой комнате будут раздевать, разбинтовывать, в крайней – мыть.
Василий Васильевич задумчиво ходил из комнаты в комнату, затем спросил:
– Скоро это вам нужно?
– Как можно скорее.
– Хорошо. Я обдумаю.
Я не вышла из этого будущего санпропускника, а, словно на крыльях, вылетела…
Жизнь в лагере налаживается. Каждый вечер наблюдаю за работами по обустройству санпропускника – скоро будет готов. Чуть удается свободная минутка – иду к девушкам. Мы свыкаемся. Получаю от них информацию о лагере, о его людях. Девушки рассказали, что рядом с их помещением бывший склад оборудуют в прачечную. Среди здоровых пленных есть разные специалисты. Даже Орлов как-то оживился, ищет нужных людей в городе, собирает необходимый инвентарь. Прачками назначили Дашу и Иру. Через несколько дней Даша прибежала ко мне в перевязочную и шепчет:
– Орлов прислал стирать белье. На немецком складе получили. Двадцать пар мужского белья!
– Ну и от чего ты сияешь?
– Как что? Уже есть все для стирки. Завтра начинаем. Для начала, чтоб скорее все перестирать, все пойдут в прачечную, даже Фроська.
Девушки почему-то Фросю невзлюбили: много сидела перед своим разбитым зеркалом, крутила кудри, строила прически. И мне она не понравилась с первого взгляда, как только увидела ее, жующую. Размышления прервал голос Даши:
– А сияю я потому, что санобработка на носу! Готовьтесь!
У меня даже сердце заныло. Твоими бы устами, милая девушка… Пусть все сбудется! Но ведь и так понемногу изменения становятся заметными. Вот в перевязочной уже есть окно.
Часам к шести вечера к нам поступил новый человек – летчик. Я тогда заканчивала перевязку, вошли Шлоссер и три немца-офицера в летной форме, а с ними – наш летчик. Но в каком виде! После я узнала, что недалеко от Калача был воздушный бой. Два «Мессершмитта» против нашего истребителя. Уж как крутились немецкие самолеты возле нашего, заходили с разных сторон, а наш одного «немца» подбил. Но затем и сам загорелся. Летчик на горящем парашюте спустился. Немцы тот час же набежали и захватили его, привели сюда. На вопросы немцев летчик ничего не отвечал. Один из них даже книжечку записную держал наготове – хотел сказанное записывать, а писать нечего. Молчал наш летчик. Я смотрела на него. Вся одежда впереди была сожжена, ладони рук – черные, вероятно, сбивал огонь. Лицо – обожженное, в пузырях. Только волосы сберег шлемофон. Летчик стоял, покачиваясь, и молчал. Только на вопрос об имени ответил сквозь зубы:
– Григорьев. Иван.
Повозившись еще немного, немцы, раздосадованные, ушли. Шлоссер, уходя последним, пробормотал:
– Сказали: вы отвечаете за летчика.
Мои санитары уже суетились возле него. Осторожно усадили на табурет, стали стягивать сапоги. Я с девушками поставила рядом три ящика, чтобы к ним можно было подойти с любой стороны, постелили всю вату, покрыли марлей и уложили летчика. Стали кусками обрезать со спины обгорелую одежду. У Ани слезы текли по лицу ручьем. Катя, она была покрепче нервами, беспрестанно ругалась: «Черти полосатые, дьяволы…».
Когда перевернули летчика Ваню на спину, я заметила, что от бедра к колену у него стекает кровяная дорожка. С трудом различила пулевое ранение мягких тканей, сквозное… Помыли ногу, обработали, сделали наклейку на рану. А летчик все молчал. Даже не стонал. Потом сказал тихо-тихо:
– Пить…
– Все, товарищи, всем отдыхать, – сказала я девушкам и санитарам. Я с Яшиным останусь возле раненого.
Ох, трудно было лечить Ванины ожоги. Но здоровое сердце, крепкий организм и наш внимательный уход победили. Летчик стал поправляться. К нему часто приходили немцы, расспрашивали, угрожали. Потом стали за ним посылать немца-офицера и двух полицаев с носилками, забирали Ваню на допрос в штаб. Наконец, я возмутилась и резко сказала офицеру:
– Я доктор, и не разрешаю больше тревожить больного человека. Довольно!
К летчикам – особое отношение. Мы все любим их за бесстрашие. К Ване приходили пленные командиры из маленького дома, легкораненые и здоровые – все, кто мог. Разговаривали шепотом, толковали о каких-то делах, советовались. Даже консультировались по политическим и военным делам. Ваня стал у нас «негласным парторгом», а его койка будто Красным Уголком. Яшин неведомыми мне путями достал Ване брюки, гимнастерку, ботинки, пилотку – все поношенное, но чистое. Ожоги у летчика стали зарубцовываться, на их местах оставались розовые пятна. Брови, ресницы отрасли, показались темно-русые усы. Ходил Ваня с палкой – нога все не заживала, рана часто воспалялась. Вероятно, была занесена инфекция. Немцы, не добившись желаемого, оставили летчика в покое. Орлов говорил как-то загадочно:
– Придет время – нужен будет… А пока – молчок.
Тут – еще одна проблема. Однажды пришел в перевязочную Орлов и, когда мы были одни, сказал хмуро, покусывая ус:
– Вот не знаю, что делать. Комендант требует вас в экономки.
Я вытаращила на него глаза:
– Что такое?
– Да вот, что слышали. В экономки вас к себе…
– Ну, этому не бывать, – села на табуретку – Экономка? У немца? Офицер русской армии, чекист, в прислугах у немца? Он знает, что я не пойду.
– Я не знаю, что он думает, но требует. Вы не знаете его! А на ваше место – Аркадия Пякина.
– Ну, а вы согласны?
– Нет, меня это не устраивает. Он же сам сказал, что вы будете моей правой рукой. Не хотелось бы вас терять. С вами все стало как-то налаживаться. Аркадий, он не подходит. Все развалит. Ладно. Будем думать, – и вышел.
Странные у меня были отношения с этим Орловым. Прежде всего, он был жестоким. За малейшую провинность бил и раненых, и полицаев. Однажды, дело было в перевязочной, Орлов заподозрил Якова в одной краже. Загнал санитара в угол и стал бить кулаком по голове, по лицу. Наконец схватил за ножку табурет и поднял его над собой, намериваясь опустить на голову Якова. Я была в своей комнате и видела эту сцену. Выбежала, схватила Орлова за кисти рук так, чтобы он не мог опустить табурет. Смотрю ему в лицо, в бесцветные от злости глаза и говорю спокойно:
– Василий Иванович! Не надо! Убьете человека. Опустите табурет.
Лагерь военнопленных. Мы – люди…
– Василий Иванович! Не надо! Убьете человека. Опустите табурет.
Некоторое время он смотрел на меня в бешенстве, затем руки его ослабли, табурет упал на пол. Орлов вытер пот со лба.
– А вы не подходите ко мне в такую минуту…
Много я видела случаев проявления его жестокости. Был он также чрезвычайно самолюбив. Но со мной считался, уважал. Почему? За что? В первую очередь, думаю, ощущал мое моральное превосходство. Да, я не виновна перед своей Родиной, я попала в плен не по своей воле. А он был перебежчиком. А, может быть, еще потому, что стали очень дружны с его женой Марией. Сдружили нас песни. Иногда по вечерам, собравшись в девичьей комнате, мы пели. У Марии был прекрасный голос, хороший слух, она всегда вторила мне, да как искусно! Орлов страстно любил Марию, а она его прогоняла. Он надеялся, что я помогу ему с ней сойтись… А, может быть, он просто искал понимания во мне, как в человеке… Да, наконец, я просто нужна ему как правая рука. Ведь обязанности свои я исполняла хорошо: у меня не было ни одного летального исхода среди подопечных, не было температурящих, что значило бы – больных тифом. Если у кого и случалась температура, так по причине воспалительных процессов, неизбежных при тяжелых ранениях. Мы – я и мои девчата – много работали, очень много. У меня самой была норма: перевязать в течение дня 25 раненых. В палате темно становилось рано, тогда я выносила столик во двор, и там, до наступления сумерек, ко мне за помощью шли ходячие раненые. Жители Калача видели меня там. Они, лишенные всякой медицинской помощи, просили коменданта отпускать к ним врача. Не разрешили.
Уж если стала говорить о работе, напишу, как мы лечили. Жили мы в лагере, хоть и в плену, затворницами, но по советскому укладу: применяли коллегиальный метод, устраивая нечто вроде собраний. Только что без протоколирования. На одном из таких собраний мы обсуждали вопрос лечения раненых. Вынесли такое решение: 1) осматривать привозимые в лагерь дрова, сдирать кору осин, дуба для настойки «поносникам», 2) готовить хвойный отвар вместо витаминов, 3) через здоровых, выходящих на работу в город, связаться с пионерами и комсомольцами, чтобы они доставляли нам шиповник (тоже в качестве витаминов), 4) таким же путем обеспечить кухню посудой, 5) готовить отвары и настойки девушкам Лизе и Фене под руководством фельдшера Ильи Зверева. Все это мы исполняли, наши отвары раненые принимали с удовольствием.
Но были и такие беды, перед которыми мы оказывались бессильны. Это педикулез и черви. Ну, хорошо, как пустим санпропускник, он поможет. Но вывести всю эту заразу до конца все равно невозможно. Вши уже сидят буквально в порах кожи изможденных людей. А черви в ранах от полчищ мух! Это же ужасно! Твари копошатся в ранах и беспокоят людей! Я даже попросила Яшина приготовить мне деревянную лопаточку, чтобы очищать ею раны от этой гадости. Вот и получалось, что первое лечение – содержать постоянно раны в чистоте. Для этого-то и были необходимы постоянные перевязки. В среднем, на каждого раненого получалось – через день. Приходилось чудовищно много работать. Чтобы беречь силы, я из старой шинели соорудила курточку. Шила ее ночами. Но осталась довольна: в курточке удобней работать, ее легче носить. Халатов-то у нас не было.
Да, немцы – наши враги. Но надо быть справедливой – они ценят трудолюбие. Каждое утро приходил немецкий врач с проверкой: нет ли температурящих (не было), чисто ли в бараках (чисто – благодаря неустанной работе санитаров). Дышать после всех наших усилий в бараке стало легче, под головами раненых лежали уже не кирпичи, а валики, набитые соломой. Ох, не могу я с огромной благодарностью не вспомнить наших девушек! Яшин приносил страшные, грязные, вонючие портянки, а хрупкие девичьи руки Даши и Иры превращали их, пусть и не в белые, но чистые куски материи, из которых мы шили наволочки.
Однажды, проходя мимо прачечной, я случайно услышала, как Даша воспитывала Иру. Ее голос звучал между всплесками воды: «Ты все хнычешь и хнычешь, Ирунька. А чего? Тяжело тебе? А мне, думаешь, легко стирать это вонючее белье? Только думаю: стираем-то мы не для кого-нибудь, а для раненых. И мне становится в тысячу раз легче. У меня парень, Сергей, ушел на фронт, оставалось три дня до свадьбы. Да четыре брата дерутся где-то с немцами. Так мне кажется – я для них стираю. А у наших пленных есть кто-то из родных здесь? Хоть одна женская душа, которая болеет здесь о них? Ни-ко-го! Понимаешь, никого! А мужчина, он большой и беспомощный, как ребенок. Да и вообще, мы-то сами себя обойдем, постираем, помоемся где-нибудь в уголке, зашьем что надо. А у них здесь матери есть? Нет! Сестры, жены? Нет тоже. Так мы и должны заменить им и мать, и сестру, и жену. Вон Анна Николаевна у них как мать, а мы – сестры. Жми, жми, Ирунька!». И Даша запела, невнятно произнося чистым, приятным голосом слова, положенные на какой-то свой мотив: «Враг бу-будет разби-и-ит! Побе-е-еда бу-бу-будет за нами!». Я вытерла набежавшие слезы и пошла дальше по делам.
В середине октября прошла санобработка. Это было для всех нас событием величайшего значения. После нее вошла в палату и остановилась на пороге. Поразила какая-то особенная тишина. Не слышно было обычного ночного шума, состоящего из разговоров страдающих бессонницей, бормотания, стонов, храпения, ерзания, почесывания и внезапного зова: «Сестра! Воды! Переверни! Ведро!». Трудно передать словами мои чувства: «Милые люди! Бедные вы! Почистили, помыли вас, так и спите, как дети!». Еще раз прислушалась: только сонное дыхание. Слезы выступили у меня на глазах. Обошла ряды спящих. Поправляла сползшие шинели, натягивала полушинели на высунувшиеся обнаженные ноги. Сошло бы только все благополучно!
Мои опасения оправдались. Этот день унес пятерых человек. Утром их обнаружили мертвыми, уснули навечно, без мучительной агонии и страданий.
Опишу еще одно чрезвычайное происшествие. Как-то после обхода спящих, подошла к Ване-летчике. Он не спал. Наклонилась над ним, он притянул к себе мою голову и прошептал:
– Поздравь нас! С первой победой! Бежало 50 человек, целая партия! Семь конвоиров навсегда остались на месте. Немцы – бесятся!
– Правда? То-то я видела конников во дворе! Ну, спи. Уже поздно, – и поцеловала его в щеку. От его виска, щеки исходил такой неповторимый запах, что я зажмурилась и поскорее отошла прочь. Кстати, Ваня тоже принимал участие в санобработке. Можно поздравить меня – я его выходила!
Перевязки кончились. Санитар убрал комнату, я вымыла руки и встала у окна. Стояла и смотрела на противоположный берег Дона. Сердце сжимала тоска. Подошел Ваня, сказал, что идет в барак к нашим командирам.
– Иди, развлекись.
А он мне в ответ так серьезно:
– Не время развлекаться.
Я пошла к девчатам.
– Что делаете, девушки?
– Ногти грызем, Анна Николаевна.
– Плохо меня встречаете. Думала, что у вас веселее, а вы тут, оказывается, носы повесили.
– Тоска зеленая, – прозвучал голос Ирочки, – брррр… Куда от нее деться?
На ее слова все ответили вздохами. Девчата сидели, нахохлившись, словно наседки, думали свои думы. Я, по обыкновению, села возле Марии, она смотрела на меня блестящими от слез глазами:
– Скоро октябрьские праздники. Вспоминаю, как у нас, в Тирасполе, в эти дни… В позапрошлом году я работала в санитарной дружине. В честь Октября мы совершили поход в противогазах на десять километров, проверяли свои силы, выносливость. Вернулись в город – и прямо на торжественное собрание: со знаменем, в противогазах, забрызганные грязью, прошли по зрительному залу, потом по сцене, перед президиумом. Командир дружины отрапортовала о походе. Знамя наше белое, с красным крестом трепетало в ее руках. Все – президиум, зал нас приветствовали стоя, звучал туш. Никогда не забуду этих минут! Теперь в Тирасполе не проводят таких собраний, райкома Красного Креста не существует. Там – оккупация. Ой, как больно это!
«Мария, Мария! – думала я, слушая ее, – кому ты это рассказываешь – бывшему командиру сандружины. Все это я и сама знаю». А вслух сказала:
– Да, больно! Даже больше, чем больно! Только давайте договоримся – не ныть! Вся наша страна и мы с ней переживаем великое испытание. Но, девушки, пусть в трудностях крепнет наш характер, сила сопротивления, наше упорство и вера в Победу!
Лагерь военнопленных. Несломленные
– Да, больно! Даже больше, чем больно! Только давайте договоримся – не ныть! Вся наша страна и мы с ней переживаем великое испытание. Но, девушки, пусть в трудностях крепнет наш характер, сила сопротивления, наше упорство и вера в Победу!
Мои патриотические речи мало подействовали на девчат. Они продолжали будоражить свои душевные раны.
– В прошлом году в части праздновали… Из Узбекистана прислали нам подарки: фрукты, орехи, всякие сласти… – вспоминает Ира, – в клубе играла полковая музыка, пели «Интернационал»… Потом были танцы…
– Говорили друг другу «товарищ», «товарищи»…
– Мы не ноем, Анна Николаевна, мы просто вспоминаем, как все было прекрасно.
– Мы к этому привыкли, были уверены, что всегда так будет.
– И, все-таки, сколько можно терпеть? – вскочив на ноги, Феня стала ходить взад-вперед по комнате.
Вдруг оттуда, где сидела Таня, послышалось тихое, певучее:
– От края и до края,
От моря и до моря…
Другие голоса поддержали и уже громко мы все пели:
– Возьмет винтовку в руки
Народ трудовой, народ боевой.
Потом начали песню снова, но уже очень уверенно, во весь голос. В песне нашелся выход всем нашим чувствам. Послышались быстрые шаги часового и окрик:
– Девки! Спивать не разрешается! Замолчать!
Ага! Сейчас! Мы в ответ только грянули:
– Дружно, товарищи, в ногу!
Духом окрепнем в борьбе…
– Молчать! Стрелять буду!
Послышался и немецкий говор, и крики:
– Мольшать!
Но мы никого не признавали, пели дерзко, торжествующе, пели песни с прекрасными, зовущими на борьбу словами. Раздался выстрел, звякнуло разбитое стекло, и пуля, пробив потолок, ушла куда-то дальше. Замолчали. Ведь нас могли пострелять, как куропаток. Но покоряться тоже не хотелось. Черт побери! Пусть даже погибнем, но мы им покажем, что мы – не покорные овечки, пусть узнают, что у нас есть зубы, что никогда русский народ не покориться им, не будет жить у них под пятой!
Против нашего окна потоптались, погрозились и, успокоенные нашим молчанием, разошлись. Гады ползучие! Единственную радость в жизни отнимают! Меня охватила бешеная ярость:
– Девчатоньки! – крикнула каким-то неестественным голосом, – сюда, сюда!
Мы соединились в кружок, плечом к плечу. Я знала, что этим мы ставим на карту свои жизни, но удержаться не могла. Наши песни, словно наше оружие, которое помогало нам отбиваться от врагов. Я затянула:
Много песен про Волгу пропето…
Все подхватили. И полилась песня, широкая, полноголосая, как та река, о которой мы пели. Все-таки – десять голосов!
Волга! Наша народная красавица! Мы будто видим тебя! Мы все попали в плен под Сталинградом, и Волга была каждому сердцу близкой и родной. Мы выхаживаем в нашем городе сталинградцев – людей, которые не пускали немцев к городу! Страшная горечь от того, что враг ходит по берегам Волги, превратил Сталинград в развалины, заставляла нас петь с особым, обостренным чувством.
С улицы послышался разъяренный голос часового и немецкие выкрики. Мы переглянулись. Глаза девушек блестели от возбуждения, то тем четче и яснее выделялись слова:
– Не видать им красавицы-Волги,
И не пить им из Волги воды!
Таня повернулась к окну, вытянула руку вверх и крикнула:
– Эй вы, черти полосатые! Слышите? Не видать вам Волги, как не укусить свой локоть!
Тут же раздались один за другим два выстрела. Таня одернула руку и, побледневшая, осела на пол. Из кулака под рукав гимнастерки стекала кровь.
– Таня! Ранена! – Я выхватила из кармана кусок марли и стала бинтовать руку.
К окну спокойно подошла Лиза, широким жестом распахнула его и с царственной горделивостью сказала в темноту, где суетились немцы и часовой:
– Что ж, стреляйте! Перед вами – безоружные женщины. На это вы мастера. Только… нас перебьете, а с русским народом все равно не сладите! — и неторопливым движением закрыла окно.
Я держала Танину руку, но слышала, как подбежало с улицы к окну еще несколько человек, что-то забряцало. У меня невольно вырвался крик:
– Ложись!
И тут залился автомат: та-та-та-та-та! Зазвенели стекла, полетели куски рамы, посыпалась штукатурка со стен, вокруг зашлепали пули… Лежали довольно долго, не шевелясь. На улице, наверное, подумали, что мы все перебиты. Погалдели немного и разошлись. Позже у себя в кабинете, при свете коптилки, обследовала Танину руку. Ладонь была пробита навылет, каким-то чудом не была задета ни одна косточка. По поводу всего случившегося в лагере был большой шум. Но мы торжествовали. Мы все-таки пели! Это был наш протест!
Мы, медики, сохраняли в лагере советский уклад жизни. Получилось, что у Ваниной койки был как бы Красный уголок. И если Ваня был парт и комсоргом, то я – женоргом. На первое ноября назначила женское собрание. Я говорила:
– Девушки! Некоторые из вас, может быть, думают, что если Калач оккупирован и немцы устроили здесь лагерь русских военнопленных, то это навсегда. Нет, товарищи, немцы не смогут находиться у нас долго, мы все равно их прогоним. Теперешнее наше положение – временное. Мы находимся вне рядов Советской Армии, но нас никто не демобилизовывал. Значит, мы продолжаем свою службу, хотя и в особенных условиях. Кто же дал нам право ходить одетыми не по форме? У вас появились цветастые платья, на голове – платки. Не годиться, девушки. С этого момента приказываю вам ходить только в гимнастерках, затянутыми ремнем, можно в юбках – синих, черных или защитного цвета, как положено. Платки – долой! Головной убор – пилотки. Пусть старые, заношенные, но чистые. Пусть в них холодно зимой, но пилотки – часть формы советского военного человека. Разные жакеты забросить, ходить только в шинелях! Быть аккуратными, подтянутыми, вежливыми. Следить за собой, обязательно заглядывать в зеркальце – какая там рожица? Чтобы сажи на лице не было. Имейте в виду: на вас смотрят сотни глаз. Смотрят наши, пленные, глядят и немцы. От женщины всегда требуется многое: красота, опрятность, выдержанность. А немцы именно по нам судят о русской женщине в Армии. Держите перед ними носики высоко: вот, дескать, какие мы, русские военные женщины! Мы должны заставить нас уважать.
Женщине в Советском Союзе предоставлены права наравне с мужчинами. Нам оказана великая честь – участвовать в этой Отечественной войне, мы должны оправдать это доверие! Говорят, в немецкой армии совсем мало женщин. Немцы не доверяют своим женщинам находиться среди мужчин. Для женщин оставлено четыре немецких «К»: дети, церковь, кухня и наряды. А у нас мужчина всегда бережет честь военной женщины, как своей сестры. Понимаете теперь, какая на нас лежит ответственность? Немцы запрещают носить желтые пуговицы со звездочками. Не надо считаться с этим запретом. Носите!
Скоро Октябрьские праздники. Нужно приготовиться.
Лагерь военнопленных. Мы – советские люди
– Скоро Октябрьские праздники. Нужно приготовиться. И себя привести в порядок, и чтобы в комнатах праздник чувствовался. А шестого вечером в бараке тяжелораненых устроим концерт. Завтра составим программу.
– Концерт? – всплеснула руками Ира, – что же мы можем показать?
– Я уже об этом думала. Таня споет частушки. Музыка будет – Лиза хорошо играет на губной гармошке, я станцую с Феней русскую, Аркадий поддержит. Летчик Ваня прочитает что-нибудь. Много и не надо номеров, чтобы раненых не переутомить.
Все девушки оживились. Ира закружилась по комнате.
– Только вот что: пока все это – тайна. Никому – ни слова. Я должна еще у Орлова спросить разрешения. Всем подумать над сказанным и начать подготовку к празднику. Собрание считаю закрытыми!
Вот и наступил канун 25-ой годовщины Октября. 1942 год.
Яшин, вспотевший и веселый, командовал санитарами, устраивал зрителей-раненых, чтобы им лучше было видно «сцену» – свободную часть барака, где полукругом выстроились «артисты». Наконец, все готово. Можно начинать. Я обвела взглядом лица наших девушек: Марии, Тани, Ирочки, Лизы, Фени и других, наших фельдшеров, Тимоши и Аркадия, и ахнула про себя: до чего прекрасны были они! Именно прекрасны! Глаза, запавшие от худобы, точно светильники, освещают изнутри бледные лица, на которых отражается волнение. Волновалась и я. Слишком уж необыкновенная обстановка окружала меня. Вышла вперед и объявила:
– В честь праздника Октября, мы решили дать для вас, наших раненых, маленький концерт. Как можем… Наш летчик, Ваня Григорьев, прочтет «Песню о Соколе».
Приятный, гибкий баритон, хорошая дикция. Взволнованно и чисто звучат горьковские слова:
«… Пал с неба Сокол с разбитой грудью…».
Родной Горький! Как близок ты нам в эту минуту.
«… Что, умираешь? Да, умираю…»
С необыкновенным трепетом вслушиваюсь в музыкальный ритм «Песни»:
«… И подошел он, расправил крылья, вздохнул всей грудью, сверкнул очами и – вниз скатился…».
И я, будто текст присяги, мысленно повторяла за Ваней чудесные, звучавшие как набат, слова: «Безумство храбрых – вот мудрость жизни! О, смелый Сокол! В бою с врагами истек ты кровью… Но – будет время! – и капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни, и много смелых сердец зажгут безумной жаждой свободы, света! Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету! Безумству храбрых поем мы песню!»
Эти слова надо знать каждому наизусть, и, обращаясь к ним, каждый раз будешь открывать в них все новое и новое, и будут они для тебя источником новых сил… Ваня закончил. Никто даже не шелохнулся.
– Дайте мне! Я хочу… – услышала я голос Юры, московского студента, раненного в грудь.
К нему подошел Яшин. Помог подняться и встал рядом, поддерживая за плечо. Юра прислонился к стене, еле держась на ногах, и мы услышали его слабый, прерывистый голос:
– Я не могу молчать… Не могу не ответить на слова Горького: «Мы тут, батька! Мы слышим тебя! А кто нас слышит? Пусть нас не слышат, но «капли крови горячей» непременно «как искры вспыхнут»! Пусть мы в плену. Не по своей воле попали мы сюда. Вот Григорий Полещук, кавалерист… восьмерых положил, пока под ним не ранили коня, а самому пуля попала в плечо. Вон Филиппа немцы взяли истекающего кровью. У Неретина, снайпер он, 84 на счету. У Ольхина были перебиты ноги. Пусть нам недолго осталось жить. Но если хоть один из нас останется живым, пусть он расскажет людям, как мы в плену слушали батька Горького и кричали ему: Мы тут! Мы плакали над его Соколом. Но мы не протянем руку немцу и не попросим пощады! Пусть мы умрем, но умрем честными Соколами! – лицо Юры было влажным от слез. Яшин бережно уложил его.
Меня била нервная дрожь. Но надо было держать себя в руках, и мы продолжали концерт. Я вместе с Марией спела «Орленка» и украинскую песню «Дывлюсь я на небо». Мария удивительно хорошо умеет вторить. Ее меццо-сопрано, как ласточка, вьется и порхает вокруг основной мелодии. Когда после песни я вернулась на свое место, невольно глянула на входную дверь. Там стояли немецкий комендант и золотозубый начштаба. Когда они пришли? Слышали они Юру? Поняли что-нибудь?
И зрители, и артисты были так увлечены происходящим, что не видели стоящих у двери в полумраке людей. Прерывать концерт страшно не хотелось.
На сцене уже Ирочка отплясывала «Барыню», Лиза играла на гармошке, Феня стала читать частушки про немцев и нашу «катюшу», публика смеялась. Посмотрела с тревожным ожиданием в сторону двери, подозвала Яшина. Он сказал:
– Ушли, ушли. Сам проводил.
– Тогда закройте входную дверь на крючок.
Наступал самый ответственный момент. Исполнители построились. Ваня вышел вперед и сказал:
– Дорогие товарищи! В честь нашей Родины, в честь Октября и в честь будущей Победы над врагом, исполним песню «Священная война»! Будем петь все вместе! – и вдруг, неожиданно, отдал команду: – Смирно! Встать, кто может!
По телу будто электрический ток пробежал. Мы вытянулись и замерли. И тут тихо и торжественно зазвучало:
«Вставай, страна огромная!…».
Сначала тихонько, потом все громче и громче, безудержно, мрачнее и мощнее:
«Дадим отпор душителям всех пламенных идей,
Насильникам, грабителям, мучителям людей!»
Ваня управлял нашим многоголосым хором движениями рук, сдерживая общий порыв. А песня, будто рвалась из стен барака, на волю:
«Пусть ярость благородная вскипает, как волна,
Идет война народная, священная война!».
Наш концерт в бараке не прошел незамеченным немцами. Он имел свои последствия.
Лагерь военнопленных. Буря, скоро грянет Буря!
Наш концерт в бараке не прошел незамеченным немцами. Он имел свои последствия.
Немцам было скучно. Однообразная жизнь. Отсутствие женского общества. И вот они потребовали от Орлова, чтобы пленные медики дали для них концерт. Мы отказывались, протестовали, но Орлов был тверд – никаких возражений! 9 ноября в 18 часов чтобы концерт был.
– Погоди ж ты! – показала Ира кулак вслед уходившему Орлову.
Своим концертом мы решили показать немцам свое презрение.
Ваня прочел горьковского «Буревестника»: «… Буря, скоро грянет буря!…». Между строк досталось Орлову: «Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах…». Конечно, смысл этого выступления был понятен самому Орлову, может быть, еще Шлоссеру. Были едкие частушки Тани в адрес немцев. Но они просили еще:
– Пения! Танец!
Особенно им по вкусу пришлась «Дуня» – про любовь. Припев песни сразу «схватили»: «Эх ты, Дуня, милая шалунья, Эх, ты, Дуня, с ума меня свела!». А мы закончили песню иначе: «Эх, вы немцы, с ума вам всем сойти!». Это была большая дерзость, но немцы сделали вид, что не поняли. Пришел аккордеонист, и зазвучали чудесные звуки «Сказок венского леса». Сердце мое заныло от этой музыки.
Орлов сделал мне знак подойти:
– Вот, господин майор хочет поговорить с вами.
Майор сделал долгое вступление о том, какой я хороший доктор, «умный голова», «золотой руки». А в заключение сказал, что он должен открыть бал, чтобы его офицеры повеселились, потанцевали. Поэтому он приглашает меня на вальс, быть его «дамой».
– Я не танцую… не умею… У меня такая болезнь – чесотка, – и спрятала руки за спину.
– О, такая женщина… доктор… и такая болезнь.
– Я пойду! – и, не ожидая ответа, быстро пошла.
А, пересекая комнату, тихо сказала девушкам:
– Уходите! Быстро! Кто куда! Прячьтесь!
Девушки гурьбой выбежали из комендатуры, и тьма скрыла нас. Девчат искали, но не нашли. А я ушла к себе в барак. Приходил Орлов, сердился:
– Что у вас, корона с головы упала бы, если б потанцевали?
– Да, упала бы, – ответила я и наотрез отказалась идти в комендатуру.
А девчата прислали ко мне одного парня из здоровых и передали, что они спрятались у здоровых в бараке на верхних нарах. Они рассказали нашим про свою беду, и те позакидали их разным тряпьем, чтобы немцы не нашли.
Утром Орлов провел с девушками беседу:
– Дуры вы! Из-за вас я должен страдать? Не пройдет даром ваше сумасбродство, вот увидите! Подумайте: вы – пленные, должны подчиняться мне как начальнику лагеря, немецкой комендатуре. А вы выкидываете такие штучки – «бурю предвещаете», над немцами издеваетесь. Хорошо, что многое не доходит до их понимания. Особенно виновата доктор – она отвечает за всех!
– Ну уж, конечно! – запротестовали девушки.
– Теперь дальше. Вот Анна Николаевна отказывается идти к коменданту в экономки. Хорошо. Тогда пойдет Феня. Я уже договорился там, – кивнул в сторону Орлов. – Собирай свои манатки, Фенька! За тобой сейчас придут.
– Я? Да чтоб я… – широко открытые глаза девушки выражали испуг и ненависть. – Не дождетесь!
Феня схватила шинельку, платок и выбежала в коридор.
Девушки сгрудились возле окна.
– А ведь верно. Идут двое полицаев!
– Ну, девчата, не поминайте лихом! – донесся до нас голос Фени. Девушка по крутой лестнице взбежала на чердак. Там было окошко. Она плечом высадила раму и вылезла на гребень, на самый угол, где сходятся три плоскости крыши. Девушки выбежали на крыльцо и следили за ней. Полицаи и Орлов тем временем проникли на чердак – вот-вот и схватят Феню.
Но Феня… гордая, свободная «перепеличка», как мы ее называли, как-то странно взмахнула руками и бросилась вниз. Она упала на замерзшую землю. Возле ее головы медленно растекалось темное пятно. Кто-то из проходивших мимо подбежал к ней, приподнял голову. Еще сильней побежала кровь. Подошел Орлов. Полицаи взяли девушку на руки. Голова Фени с расметавшимися волосами безжизненно свесилась. Орлов махнул рукой в сторону домов и что-то сказал полицаям. Те понесли Феню по улице.
Обо всем этом я узнала от девушек, когда прибежала к ним после работы. Рассказывая, безутешно плакали. Свое состояние описать не берусь. Я слушала, сложив руки на коленях, слезы не вытирала, они текли по щекам и губам.
– Девушки, ведь это из-за меня… – еле выдавила из себя слова. Я ни на кого не могла смотреть. Совесть душила меня.
– Тогда это было бы с вами, – кто-то сказал тихо. – Вы бы тоже не дались…
Поздно вечером пришел в мою комнату Федя, повар нашей кухни. Славный парень. Он любил Феню. Исполнял ее малейшее желание. Из-за нее он помогал с питанием нашим тяжелораненым. Федя поздоровался – бледный, осунувшийся. Сел на табурет.
– Анна Николаевна, знаете, я решил отмстить коменданту. Смерть за смерть. Да чтоб верно, прямо сюда, – он коснулся пальцем переносицы.
– Федя! Тебя растерзают!
– Не знаю. Но я хочу отомстить этой гадюке. Вы знаете, как я любил Феню, – страдание свело его лицо в гримасу. – Ведь я первый назвал ее «перепеличкой». Теперь ее нет, – он тяжело вздохнул. – Вот и пришел к вам проститься. Феня очень уважала вас. А мне без Фени жизнь – не жизнь.
– Федя, а что же мне делать? Как я буду теперь жить с таким грехом на совести? Ведь я всему виною. Ты знаешь?
– Все знаю. Ну, прощайте!
Взяла его голову в свои руки и поцеловала в лоб. И не смогла больше сдерживать себя, прижалась головой к его груди и заплакала горько-горько. Он погладил мои волосы, будто старший:
– Знать, судьба наша такая… Пережить вам Победу! – и вышел.
На следующий день стало известно, что Федя проник как-то в кабинет комендатуры. Раздались два выстрела – один за другим. Майор был убит в кресле с ручкой в руке. Пуля прошла навылет: переносица – затылок. Федя лежал на полу. Револьвер – в зажатых пальцах. Он выстрелил себе в висок.
Тут события доселе относительно размеренной жизни пошли будто в ускоренном темпе.
Через два дня на работу пришла заплаканная Катя. Рассказали, что по всему лагерю расставлены патрули, свободное движение по территории лагеря запрещено. Патруль не хотел пустить девушек на работу, оскорбляли, довели до слез, насилу отпустили. На следующий день стало известно, что из лагеря опять бежала целая партия здоровых пленных. Наблюдавшие за ними конвоиры, десять человек, перебиты. У одного из них нашли записку: «Уходим из вашего паршивого лагеря. Скоро отомстим за девушку Феню и повара!». Ваня подтвердил, что наши идут на выручку Сталинграду. Уже где-то недалеко…
Лагерь военнопленных. Плен в плену.
Ваня подтвердил, что наши идут на выручку Сталинграду. Уже где-то недалеко…
Шестнадцатого ноября Ваня попросил меня «приютить» до двух часов ночи между ранеными шесть командиров. Пришли еще засветло, все шесть – хромающие, многие с забинтованными лицами. Я поправила их повязки, попросила потерпеть, не стонать, вести себя тихо и уложила среди раненых.
Дала Ване приготовленные по его просьбе семь торбочек. И тут мы посмотрели друг другу в глаза… Мы прочли в них то, что нельзя было сказать словами.
Наутро немцы обнаружили, что проволока возле нашего барака разрезана, часовой убит, сбежало шесть пленных русских командиров и наш летчик Ваня Григорьев. В лагере поднялся страшный переполох. Обыскивали всех, искали оружие. Пересчитывали людей. Но в комендатуре пофамильного учета пленных не вели, да и многие называли себя вымышленными именами.
Ко мне пришел сам золотозубый. Он теперь – комендант.
– Где летшик? Не знайте? Ви – старший, ви – долшен все знайт!
– Не знаю. Вечером – был. А ночью я спала.
– Подавай летшик! Мне надо летшик!
Я молчала. Тыча в мою сторону пальцем, «начальство» обратилось к Орлову:
– Арестовайт! – и вышли на цыпочках, задирая полы шинелей, чтобы не насобирать насекомых.
За мной пришли два полицая. Аня и Катя помогли мне надеть шинель, найти пилотку. Прошли через палату при гробовом молчании раненых. Вышли во двор. Сопротивляться? Как? Чем? Ничего не получится. Приходится подчиняться. За домом остановились.
– Идите, девчата! Вам поручаю все, чтобы было все в полном порядке. Ничего! Еще повоюем! – крикнула своим девушкам бодро.
– Пошли, начальник… – полицай-перебежчик положил мне руку на плечо.
Я дернулась и сбросила руку. Пошла. В домике гауптвахты одна половина предназначалась для мужчин (оттуда доносились грубые прокуренные голоса, кашель), во второй половине домика – маленькая комнатка, пустая. Я осталась в ней. Снаружи щелкнул замок.
Что дальше? Дальше я нестерпимо страдала от холода. Комната, вероятно, никогда не отапливалась. На стенах – изморозь. На стеклах мороз нарисовал прекрасные сказочные цветы. Утром и вечером мне приносили по четверти котелка сухого зерна, высыпали прямо на пол. А в баночке из-под консервы – вода, которая к вечеру промерзала до дна.
Вспомнилось, как согревались наши бойцы, когда мерзли в окопах. Играли в «петуха» – наскакивали друг на друга, толкаясь плечами. Но я была одна. Попробовала шаг, бег на месте, прыгала, заложив руки в рукава, воображала, что танцую. Верно со стороны посмотреть, приняли бы за сумасшедшую. Но все-таки надо спасать жизнь. А, собственно, для чего? Беречь себя для немецкой пули?
Не скажу, что меня не посещали. Посещали. Первым пришел Шлоссер, на третий день. Из-под полы своей шинели вынул байковое одеяло.
– Большое спасибо, Шлоссер, что подумали обо мне. Но, боюсь, меня уже ничто не согреет.
– Не теряйте сил, Анна Николаевна… – он покачал головой. – Кажется, все скоро кончится, – вынул из кармана хлеб, граммов двести.
– Шлоссер, да ведь это же ваш паек! Не надо!
– Ничего, я обойдусь, только одеяло прячьте!
На следующий день явился Василий Васильевич. Я сидела на скамейке, поджав ноги, натянув на голову воротник шинели, дышала на пальцы. Положил на стол буханочку хлеба.
– Как себя чувствуете?
Что за ирония? Движением руки оттолкнула от себя хлеб на другой конец стола.
– Я? Кум королю и бог в Одессе, – ответила расхожей поговоркой.
– Что? Сыты? – иронично спросил мой посетитель. – От изменника не принимаете? Мне нужно сказать вам, что я получил приказ: сохранить вас при любых обстоятельствах, но при условии, что мы будем вместе работать, и вы – в качестве моей жены.
Я угрюмо молчала.
– Анна Николаевна! Послушайте меня! – он даже шинель распахнул, будто душу. – Времени мало. Буду краток: вы хотите со мной дружить? Быть моей женой? Поймите, это надо. Неужели вы не хотите жить и работать?
– Что-о-о? – я встала на ноги, но в пальцы, подошвы будто воткнулись тысячи маленьких колючек. Я пошатнулась, он поддержал меня за локоть.
– Чтобы я – чекист, а вы – …
– Я знаю. Я все знаю, что вы мне скажете. Но поймите – а если так надо? Мы будем вместе работать. Поверьте – я не тот человек, за которого вы меня принимаете. Но больше не могу ничего сказать. Соглашаетесь? Я должен уходить.
Меня разбирала страшная злость. Мне хотелось сказать ему что-нибудь оскорбительное, ругательное. Но в моем замерзшем мозгу мысли так вяло ворочались, что я ничего не могла подобрать. Ругательством пачкать свой язык не хотелось. Только и могла сказать:
– Видела я на свете много дураков, но такого как вы не видела… – и почувствовала, что лицо мое исказила такая гримаса, будто гадость какую-то проглотила.
Он отшатнулся. Глаза под очками сверкнули.
– Окончательно?
– Да, окончательно.
– Ну, что ж, пеняйте на себя. Я бы мог спасти вас.
– Не на ту напали. Я – чекист.
Повернулся. Шел к двери, будто сгорбился весь, у порога сказал:
– Поверите? Я не могу спать, зная, что вы тут в холоде, голодная…
Что-то во мне шевельнулось… Может, я и в самом деле не права? Бывает ведь, что партия направляет своих людей, чтобы играли роль изменников. Кто знает? Нет, это слишком редкие случаи. Скорее всего, это просто обман. Все.
Я стояла у стола, переступая с ноги на ногу, закрыв глаза. Мне очень хотелось спать. Знаю, когда человек замерзает, его клонит в сон. Щелкнул замок.
Долго высчитывала, какое сегодня число, какой день. По-моему получается – двадцать второе ноября. Рано утром опять открывают дверь: щелк! Вошел золотозубый, обшарил глазами комнату. С ним – новый переводчик. Я уже видела его раньше. Сердце остановилось: сейчас решится моя судьба. Не ошиблась. Четко подметила одно движение коменданта: указательным пальцем правой руки в перчатке он провел по воздуху справа налево и что-то буркнул. Ясно: пустить в расход, так у нас говорят. Они вышли.
Мысли, мысли: «Ха-ха! Как все быстро! Ну, теперь – крепись! Ты – советская женщина. Солдат. Чекист. Умереть надо с честью. А как хочется жить!».
Примерно через час вошел в комнату власовец, охранявший гауптвахту.
– Доктор! А, доктор! Идем! Скорее!
Машинально тронулась навстречу.
– Встаньте справа крайней! – тихо сказал он, идя за мной.
Не понимала значения этих слов. Знала одно: сейчас свершится. Вышли. Стала на указанном месте. За мной потянулась цепочка арестованных мужчин. Стали в одну шеренгу. Появился немецкий офицер в черной шинели, рядом – все тот же власовец. Дальше – не помню.
Какие-то мысли из нереальности. Почему мне этот власовец как будто знаком? Где его видела? А-а! Да он приходил ко мне в перевязочную, я достала у него из-под лопатки кусок металла. Все закончилось благополучно. Да, приходилось мне быть и хирургом, орудуя только пинцетом и ножницами. Сколько у меня было таких хирургических пациентов! Операция с Лизой – первая, потом командир со страшным полуграммовым куском чугуна, засевшим в мягких тканях бедра, пластинки гранат, вызывавшие абсцессы, как у мальчика Толи, которого мы с Ваней хотели усыновить, но немцы его куда-то забрали. Мысли-искры…
Офицер провел взглядом по нашему ряду и дал команду. Стукнули колени о твердую землю. Больше ничего не помню.
Лагерь военнопленных. Его больше нет!
Офицер провел взглядом по нашему ряду и дал команду. Стукнули колени о твердую землю. Больше ничего не помню…
Вот оно, наконец, пришло! Счастье пришло! Двадцать третье ноября – день моего второго рождения и праздник Калачевского лагеря! Уже нет лагеря! Есть лазарет. Нет военнопленных – есть просто раненые. Все остались живы. За убийство коменданта, за побеги немецкое командование решило пленных наказать: посреди двора был установлен пулемет, ходить по двору запрещалось. Людей убивали, когда они пытались проскочить к канаве-туалету. Немцы даже договорились с одним инженером из Калача заминировать лагерь и взорвать, если советские войска войдут в город. Инженер все медлил и медлил.
Рассказали мне: двадцать третьего ноября к переправе через Дон подошли русские танки. Немцы принялись «заканчивать» свои дела: на втором этаже большого белого дома расстреляли всех своих тяжелораненых и несколько человек арестованных. И – наутек. Говорят, ни одному немцу живым из Калача уйти не удалось, власовцев постигла та же кара.
Мне ранили руку. Вспомнила: часовой сказал встать мне крайней справа. Понятно: начал стрелять со второго человека, а мне задело только руку выше локтя. Отблагодарил за хирургическую помощь? Видно, когда начали стрелять. Большая слабость и холод вызвали у меня обморок. Когда немцы ушли, наша молодежь прежде всего бросилась к гауптвахте. Там нашли десять раненых (большинство – в живот), но еще живых и меня без сознания. Перенесли всех в наш барак. Катя, Аня, Аркадий занялись перевязками полостных ранений, а меня стали оттирать, давать горячей воды, теплой баланды (она вдруг оказалась такой вкусной), перевязывать руку. Постепенно я приходила в блаженное состояние покоя, сытости, уюта на своей койке. Заснула. Но спала чутко. Услышала шаги в перевязочной. Кто там? Позвала:
– Тимоша, это ты? Иди сюда.
Он вошел, долговязый наш Тимофей, милый хлопец! Наклонился надо мной. Глаза влажные, сияющие, а губы дергаются – как ребенок сдерживается, чтоб не плакать.
– Анна Николаевна, голубушка… Ведь наши берут Калач! Идут по улицам! Наши! Мы – свободны! И вы спасены, хоть и ранены. Ничего, не такие раны залечивали!
– Тимоша… Тимоша, постой! Помоги мне одеться. Я выйду! К раненым. Скоро! Как-нибудь. Потом все расскажешь. А тут, как на беду, сапоги не налазят на распухшие ноги. Тимоша принес какие-то дырявые валенки громадного размера, накинул шинель на плечи, и я пошла в палату. Я – среди своих родных людей! А в палате! Милые мои! Тянулись ко мне руки, неслись ко мне, перебивая друг друга, голоса.
– Николаевна! Анна Николаевна! Доктор! Товарищ! Товарищ врач! Ко мне! Опять с нами!
Я протягивала им руку и не успевала отвечать на все возгласы и приветствия. Таким счастливым смехом я никогда еще в своей жизни не смеялась. Ой! Сколько радости! Можно свободно называть друг друга «товарищ»! Я все обходила их, от одного к другому, одновременно пытаясь по лицам, голосу, настроению определить состояние здоровья. Потянул за рукав Тимоша:
– Анна Николаевна! Идемте! Быстро! Наших встречать!
Дважды мне эти слова повторять было не нужно. Да только вышли на середину, а там нам навстречу лейтенант! Советский лейтенант, с металлическими кубиками на погонах, со звездочкой, запутавшейся в кудрях шапки-ушанки. Он протирал руками глаза и спрашивал:
– Кто здесь находится? Немцы есть? Вот темнота!
Еще бы, у нас и так сумрак, а после уличной белизны снега и вовсе глаза долго будут привыкать, чтобы хоть что-то разглядеть. Уже неслись крики:
– Да здравствует Красная Армия! Наша спасительница!
Наконец глаза лейтенанта привыкли к нашему полумраку, он увидел меня. Я пожимала его руку, благодарила за освобождение.
– Вы кто? Раненая? Фельдшер? Что здесь? Лагерь военнопленных? Много вас? Шесть суток к вам идем. Шесть ночей почти не спали. Живы? Ну, вот и хорошо!
А палата все бушевала возбуждением, радостью. Казалось, все сразу выздоровели. Тимоша увлек меня дальше. В коридоре, уткнувшись в угол, прикрыв лицо руками, рыдал мой старший санитар Яшин. При дневном свете я уже явно видела возбужденные, сияющие радостью лица ходячих раненых, санитаров, видела слезы, открыто катившиеся по щекам. Остановилась на крыльце.
Мимо нас, переступая через прорванную проволоку, концы которой болтались на кольях, уходили бывшие (да! бывшие!) военнопленные. Мяли ногами змею-проволоку, символ нашей неволи, будто что-то одушевленное. Проходили мимо нас, махали, кричали. От нечеловеческого возбуждения они были словно пьяны счастьем своего второго рождения.
– Уходим! Уходим с нашими! – кричали.
Я очень удивилась: все уходившие были с оружием – винтовками, автоматами. Откуда у них все это появилось? У полицаев, что ли, отняли? Сколько их, тех полицаев, против такой массы народа? Вот идут наши девчата: Ирочка, Лиза, Таня с вещмешками в руках. Когда приготовили? Заплаканными глазами глядят в нашу сторону, тоже что-то кричат. Я не могу разобрать, а они уже уходят, смешиваются с толпой. Всех гонит из лагеря неудержимая жажда свободы, воли и долг: прибыть на свое место, которое тебе положено. А по улице наши красноармейцы, командиры добротно одетые во все зимнее, крепкие, здоровые, с автоматами в руках, рассматривают развалины домов. Увидела Марию с ее недолеченной ногой. Крикнула ей:
– Мария! Ты куда?
Но она не услышала. Наши военные усаживали ее в кабину легковой автомашины. Больше я не могла. Стало плохо: божий свет поплыл влево. Тимоша увел меня.
… Все уходят, а раненые остаются. Кто же за ними будет ухаживать? Кормить кто будет? Все-таки человек полтораста. Прибежала куда-то исчезнувшая Катя, запыхалась, еле разбираю, что хочет сказать:
– Что делать? Полицаи уже растащили кладовую с продуктами. А сейчас пленные забрались в кухню, болтаются в котлах и прямо руками выгребают мясо, кости. Бочку с вареной рожью перевернули. Уж я их гоняла. Прямо черпаком по спинам!
Да-а. Об этом я уже думала. В лагере начнется анархия. Начальства, руководства – никакого. Поэтому решила: сразу же твердо взять в свои руки управление лазаретом. Моими помощниками будут Яшин и в хозяйственных делах – Тимоша. Тимоше тотчас же дала распоряжение – поставить часового возле кухни, да вооруженного. Пришел Яшин, просит дать в помощь двух санитаров. Ему сказали, что где-то поблизости нашли немецкий продуктовый склад. Ну, если за дело взялся Яшин, будем обеспечены продуктами! Теперь надо бояться другой беды – чтобы люди не переели. Это тоже большая задача, надо следить. Произошел резкий перелом в жизни бывшего лагеря. Многое нужно контролировать, иначе могут быть большие беды.
Так и случилось: три человека, съевшие тройную порцию баланды, наутро были мертвы. Пленные разбрелись по городу, нашли в оставшейся без присмотра аптеке спирт, напились и не смогли добраться до барака. Двое замерзли насмерть. Те, кто добрался до лагеря, устроили дебош в палате. Накурились до одури. Подожгли у кого-то одежду. Какая бы ни была я слабая и уставшая, не спала всю ночь. Да и санитары тоже. Утром поговорили с Яшиным и решили действовать – пойти в город на разведку, поискать помещение, куда можно перевести раненых из этого проклятого барака. Искали недолго. Немцы оставили свой лазаретный городок. Там были складные дома: доска к доске на винтах и несколько больших двойных брезентовых палаток. Сделать дезинфекцию, уборку и – заходи! Мы с Яшиным облюбовали один деревянный дом с чистыми койками, одеялами, простынями и, после проведенной с нашими тяжелоранеными санобработки, уносили их на новые места. Люди радовались, как малые дети: мы что, в рай попали?
На третий день в Калаче установилась власть. Прибыл ХППГ – хирургический полевой подвижной госпиталь 2329 21-ой Армии, которая после Калача станет именоваться 6-ой гвардейской. Госпиталь взял моих раненых, бывших пленных, под свою опеку в смысле квалифицированного медицинского наблюдения, питания и разных хозяйственных нужд. Но все-таки я пока оставалась его хозяйкой, со своим персоналом: двумя сестрами, фельдшером Тимошей и четырьмя санитарами.
Сам госпиталь, наполненный раненными фронтовиками, нуждался в работниках. Познакомившись со мной в процессе сложной госпитальной работы, начальник госпиталя предложил мне перейти к ним работать. Я отказалась. На кого я оставлю своих людей? Мои раненые тоже протестовали, они привыкли ко мне. Но госпитальное начальство взяло верх: приказом меня перевели старшей сестрой госпиталя 2329.
Горько мне было оставлять своих раненых. Горько и обидно было еще за то, что на них, бывших пленных, смотрели сквозь пальцы, будто на людей второго сорта. Фронтовики всегда и во всем были первые. Вот у фронтовиков мне и поручили быть старшей сестрой. Не понимала, почему у них было столько амбиций: требовали особенно тщательного ухода, излишне частых перевязок. А когда узнали, что я бывшая военнопленная, стали проявлять в отношении ко мне нетактичность, даже грубость. А к пленным меня просто ревновали.
В первой половине декабря случилось событие для меня большой важности. Получила повестку от Калачевского военкомата. Пошла.
– Призывают! – обрадовалась.
В военкомате разговор был короток:
– Здорова?
– Здорова!
– Вы назначаетесь старшей сестрой сортировочного госпиталя 1431. Находится он в совхозе Михайловском. Вот вам направление.
Итак, я снова военнослужащая Советской Армии! Буду работать в составе 6-ой гвардейской Армии, бывшей славной 21-ой! Боже, какое счастье! Поделилась своей радостью с Ваней. Это и для него была радость. Он получил отпуск для залечивания своей раны, и мы жили на частной квартире у хороших людей. Имеем приемную дочку, Любашу, Сталинградскую сиротку, девочку лет восьми. Рана моя заживает. Окрепла, чувствую себя бодрой, радостной. На днях узнала, что начальник лагеря военнопленных Орлов убит. Видела его труп, валяющийся на дороге, в черной эсесовской шинели, покрытой пылью. На его лицо кто-то напачкал. Исчез бесследно и его дружок, Василий Васильевич. Его судьба неизвестна, но все были уверены, что он не избежал участи Орлова. Что ж, собаке – собачья смерть. Получили письмо от Аркадия: он уже работает в какой-то части фельдшером. Уходит домой Яшин и санитары, мне дают других людей.
Было бы все хорошо, если бы не заносчивость фронтовиков. Однажды, увидев меня расстроенной, Ваня заставил рассказать о причине моего плохого настроения. Я поделилась с ним, каково мне работать во фронтовой палате. Он хмыкнул:
– Хорошо…
Ваня сходил в эту палату, пока я направилась в аптеку за лекарствами. Не знаю, о чем он говорил с ранеными фронтовиками, но их отношение ко мне стало другим – ровным. Покойным. Работать сделалось легко.
Конечно, многие косились на бывших в плену. Сколько из-за этого моим товарищам по несчастью пришлось пережить горя. Долго меня точила мысль, долго я искала правильное решение задачи: должен ли человек, имея оружие, при явной угрозе плена убить себя? Должен ли? Или правильнее все же жить в плену и там бороться? Тогда, тринадцатого сентября, я ощущала у своего виска холод револьверного дула. Меня ожидал плен или нечто худшее. Но я нашла доводы, не позволившие мне спустить курок. Правильно ли я поступила? Кто-то, может быть, осуждал меня. Но я никогда не пожалела о том, что сохранила свою жизнь. И это – моя исповедь.
… Мне надо уезжать. Уже закончила все дела, сдала все сестринское хозяйство другой сестре. Со мной едет Любаша. На кого я ее оставлю? Пропадет ребенок. Ваня уходит в свою часть. Взводом некому командовать. Расстаемся надолго. Будем переписываться.
С пятого января приступила к работе в госпитале 1431. Начальник госпиталя, майор медслужбы Наумов сказал:
– У меня пять старших сестер. Это – столбы, на котором должен держаться госпиталь. Вы – в их числе.
– Почетная задача, – ответила.
А ночами мне все снится Калачевский лагерь. Лагерь маленький, по сравнению с западными лагерями смерти. Не было там душегубок, крематориев, псов, привыкших к человеческому мясу. Но и там, в этом лагере, было много жестокости немцев к русскому пленному. Снилась и горсточка людей, преимущественно молодежи, преданно обслуживающих больных и раненых пленных, сопротивлявшихся врагу, защищавших жизнь товарищей, сохранявших ее для будущих битв, для Победы.
Идет день за днем Священная Великая Отечественная война. Идут бои, гремят сражения. Вся великая Матка-Армия живет, дышит, работает во имя Победы как один огромный слаженный механизм. И в этом монолите, состоящем из миллионов человеческих жизней, есть и моя жизнь. Мой дед, польский офицер, лишенный всяких прав за участие в восстании, был выслан на Украину. Маленькой внучке он рассказывал о своей молодости, о восстании и, вздыхая, говорил:
– О, моя Великая Матка-Армия!
Как он произносил эти слова! Я просила:
– Еще скажи так!
Эти слова всегда живут во мне, когда я думаю о Вооруженных Силах. Шестая гвардейская Армия прошла Курскую Дугу, Белгород, многие города и села, и остановилась в Прибалтике. Меня забрала к себе старшим лаборантом Патологоанатомическая лаборатория (ПАЛ) № 83 6-ой гвардейской армии.
Кончилась война с гитлеровской Германией – был приказ группу ПАЛ в составе трех лаборантов и врача-прозектора направить на Дальний Восток. Здесь – война с Японией. Я на той же должности – старшего лаборанта. После конца этой войны – остров Сахалин. Работа прежняя, только в Окружной судебно-медицинской экспертизе, а затем стала трудиться в Университете марксизма-ленинизма Дома Красной Армии.
Демобилизовали женщин в 1947 году. Я осталась работать на том же месте еще три года как вольнонаемная.
В 1956 году получила повестку из военкомата: срочно явиться 17 июля к 16.00, пошла. Между мной и военкомом состоялся такой диалог:
– Из вашего личного дела известно, что вы были в плену. Где?
– Да, была. В городе Калач-на-Дону.
– Сколько времени?
– Два с половиной месяца. Сто один день.
– Что вы там делали?
– Была заведующей бараком тяжелораненых.
– Как освободились?
– 23 ноября 1942 года Советские войска пришли на выручку Сталинграду. Они освободили нас.
– Не забыли, – улыбнулся военком.
– Никогда и не забудется.
– Так я должен объявить вам, товарищ старший лейтенант медслужбы, что получен приказ о вашей реабилитации. Поздравляю вас… – он встал и пожал мне руку.
– Служу Советскому Союзу, – сказала я спокойно. – Я никогда и не считала себя виноватой.
– Вас кто-нибудь обижал? Укорял? Обвинял?
– Нет, товарищ военком. Никто и никогда.
– Никто не вызывал из органов, из командования?
– Нет. Никто.
– Хорошо. Правильно. Распишитесь.
Расписалась.
– Я свободна?
– Да, товарищ старший лейтенант медслужбы.
Во дворе я села на скамейку. Ноги не шли. То, что мучило меня 14 лет, точило каждый день – отошло. На душе стало чисто, светло, как это ташкентское небо надо мной. Тихо и спокойно, как эти темно-зеленые кроны деревьев. Сложила руки, ладонь к ладони, прижала к груди и смотрела на облака, плывущие по голубому небу. Вдруг во мне вспыхнуло что-то из самой глубины души, что-то древнее, дедовское и я сказала:
– О, моя великая Матка-Армия! Ты простила меня!
От редакции
Вот и поставлена точка в воспоминаниях Анны Андриевской. Два с половиной месяца прошло с тех пор, как сотрудники нашего краеведческого музея показали мне текст записок военного фельдшера. Они были у меня в руках, я работала с ними столько же, сколько времени автор провела в лагере военнопленных. Каждое слово, каждую строчку, редактируя текст, пропускала через себя. Это огромная ответственность – не испортить литературной правкой самобытность такого текста.
Невероятно сильно хотелось донести до читателя все чувства, переживания, мысли и чаяния этой необыкновенной женщины, на долю которой выпали такие испытания. Донести и то, что написано, и то, что скрыто между строк. Я без конца перечитывала рукопись, живо представляла себе, как в документальном кино, события тех далеких лет, вглядывалась в ясные глаза Анны Андриевской на фотографии, ездила к тому месту, где находился лагерь военнопленных. Невольно пыталась представить себя на ее месте: а как бы я поступила, а смогла бы так, а хватило бы духу?
С первой строчки воспоминания военного фельдшера завораживают, затягивают. То, что происходило все это реально, здесь, в Калаче, не дает чувствовать себя отстраненно, как при чтении художественного произведения. Я страшилась, сомневалась, смеялась и плакала вместе с Анной Андриевской. Надеюсь, что и вы, наши дорогие читатели, чувствовали все это.
Огромная благодарность, низкий поклон Вам, Анна, и за мужество, и милосердие Ваши, и за то, что оставили летописную память своим потомкам.


















