Механик
Ему очень часто снился один и тот же кошмарный сон: вот он, машинист эсминца, тонет в холодной северной воде. Холодные равнодушные льдины, разбросанные взрывом, медленно смыкаются над головой, не хватает воздуха, но он, задыхаясь, упрямо стремится вверх, всплывает- всплывает и никак не может всплыть.
Тянется изо всех сил за глотком живительного воздуха, разгребая обломки льдин негнущимися руками… Просыпаясь о кошмара в холодном поту, идет на кухню, ставит чайник на плиту, закуривает сигарету на балконе – теперь вряд ли растревоженный сном уснет до утра. Спит мирный город Калач. Только ветерану уже не до сна в этот поздний час.
Еще будучи романтиком- молодым кочегаром начинал он в 38- м на старом трофейном переименованном рудовозе «Каховка» по разным морям и океанам ходить. Не раз всю жизнь потом недобрым словом экватор вспоминал. Такая жара была в кочегарке, что верхние решетки над головой до красна нагревались. Температура поднималась до точки кипения внутри. Никакие вентиляторы не в состоянии были понизить хотя бы до сорока градусов этот ад кромешный. Но такая судьба у кочегара- духа была! До пояса раздетым сбивать с колосников шлак, истекая обильным потом при любой качке, иногда не попадая в топку лопатой, получая тепловые удары, все бросать и бросать в ненасытную печь новую и новую порцию угля. Этой угольной пылью он дышал, забивая себе легкие и поры тела, ее хруст был постоянно у него на зубах. На всю оставшуюся жизнь наелся с избытком. После вахты из этой преисподней, весь чумазый, бледный, обескровленный, поднимался наверх. Жадно дышал полной грудью чистым морским воздухом. Не раз задавал себе мучительный вопрос: неужели он выдержит до конца рейса эту немыслимую пытку? Втянулся все же. Упорный был, да еще молодость выручала на таких вот по морям и океанам ходить. Потом уже, когда работал машинистом, немного лучше стало. В грязной робе непрестанно мотался, смазывая стремительно вертящиеся бешенные мотыли и приводы среди грохота раскаленных в пару машин. Недовольное мелкой дрожью манометры мотались, показывая силу пара в цилиндрах. Машинное масло, испаряясь, наполняло все помещение белесым туманом. Паровая машина, как усталая до смерти собака, дышала тяжело и натужно, вытягивая пароход на крутую волну. Передавая на гребной вал всю свою неуемную силу, заставляя бешено вращаться винт среди коварных вздыбленных волн. И так по разным странам и портам до самой войны на пароходе ниже ватерлинии проходил. Всё надеясь, по поверью, мгновенный лучик золотой вертикальный на счастье встретить на закате или на рассвете, среди океанской шири.
Потом, уже в войну, на Северном флоте служил. Ледяной шторм наваливался так, что брызги на лету мерзли, пролетая мимо вместо пуль. Палуба все равно, что каток, а работать-то на ней надо. Не на прогулке были. Грохот от ломаемого льда стоял такой, что казалось корабль вот- вот расколется на куски, рассыплется на глазах. Был он уже четвертым механиком на знаменитом геройском на всю страну теплоходе «Старый большевик» в составе каравана РО -16, доставлявшего арктическим путем в своих трюмах четыре с половиной тысяч тонн авиационного бензина, авиабомб, снарядов из самой Америки. Со стороны Норвегии немецкие летающие торпедоносцы не давали скучать, коршунами налетели. Чудом уворачиваясь от мин и торпед, пущенных с подлодок, до пятидесяти атак с воздуха зенитками отбивая, они упрямо все же двигались к Мурманску. Одна авиабомба -таки попала им на бак, благо по счастью не сдетонировала, но вызвала сильный пожар на судне — пороховой бочке. Вся команда вместе с ранеными бросилась тушить, а механики пытались завести остановившиеся после мощного сотрясения корабля машины. От страшного теплохода с таким грузом, караван шарахнулся, как от чумы, скрывшись за горизонтом. Теплоход в океане остался один, их уже записали в покойники, такие не выживают! Но команда боролась за корабль, за груз так необходимый блокадному Ленинграду. Не обращая внимания на дым, механики искали причину остановки, всеми силами пытались запустить смолкнувшие машины. Теперь только на них была последняя надежда. Смогут ли четыре механика устранить поломки, так некстати заглохших машин? Им это удалось! «Старый большевик» бросился в погоню за караваном. И вот помятый, обожженный, но все же живой, он стал вновь в строй каравана. Теперь уже пришло время прощаться с павшими товарищами, по морской традиции опускаемыми на дно океана. За этот поход и сохраненный груз, трое командиров получили звание Героя, команда – ордена «За отвагу», а четверо механиков — ордена Ленина.
Потом уже в июле 1942-го на эсминце «Гремящий» встречали остатки разбитого печально знаменитого каравана «РО -17», брошенного одиноко посреди океана без прикрытия английскими крейсерами. Торпеды и бомбы с «юнкерсов» веером сыпались на корабли, под бешеный грохот огрызающихся зениток. Больше всего доставалось груженым судам. Иногда они медленно кренились на борт и весь драгоценный стратегический груз танков и самолетов, предназначенный именно для Сталинграда, улетал за борт, поглощаемый морской пучиной. Теперь судьба остатков каравана стала и их судьбой! Каждый такой корабль – это десять железнодорожных эшелонов с оружием. Одна полутонная бомба попала и в корабль, на котором находился герой моего рассказа. В машинном отделении осколки посыпались на головы людей и перебили паровой трубопровод, питавший все вспомогательные механизмы, округа покрылось горячим паром. Оставшиеся в живых моряки боролись за живучесть судна как могли. Механик схватил фуфайку, замотал парусиной голову и, облитый водой. ринулся устранять аварию. Через пару минут добрался до главного вентиля и перекрыл его. Но следующим взрывом оторвало всю корму, корабль получил слишком большое повреждение и стремительно начал тонуть, кренясь на левый борт. Из машинистов и механиков никто не смог выбраться через задраенный выход. Водой машина заполнилась не сразу, образовав воздушную подушку. И люди еще оставались живыми. Пока судно опускалось до самого грунта. В непроглядном мраке растворялась жизнь заживо погребенных моряков. И, наверное, они достигли дна прежде, чем смерть нашла их в замкнутом пространстве. А внутри корабля еще стучала и стучала на последнем издыхании непобежденная неугомонная машина.
Ему, герою нашему, единственному крупно повезло. Последнее, что он помнил, как вода, близкая к точке замерзания, пробирала его до мозга костей, лихорадочно искал разбитый световой люк, преодолевая напор воды в полной темноте из машинного отделения. А а затем, оказавшись за бортом (киль тонущего рядом своего же корабля), потерял сознание. Еле живого, уже без памяти, втянули его по мазутному бортику моряки на спасательный плотик, по счастливой случайности оказавшийся рядом. «Юнкерсы» отступили, тоже понеся немалые потери.
Буквально на второй день, перебинтованный, слегка обожженный, уже на другом уцелевшем корабле «Донбасс», сумевшем напролом одним из первых прорваться в Архангельск, он стоял на временной вахте, взамен погибшего машиниста. Начинал рейс на одном, вернулся приписанный к другому. Лишь одиннадцать из тридцати семи транспортников добрались до Архангельска, понеся потери в семьсот миллионов долларов, но не деньги были главное. Главное, что Сталинградский фронт не дополучил самолеты и танки, которые в тот момент были дороже всего золота мира.
— Позор! – орало 2500 американских матросов, в адрес хваленого английского командования в порту Рейкьявика в сидячей забастовке с линкора «Вашингтон», сумевшего чудом удрать от немцев. Потеря — 26 транспортников и не одна сотня русских, английских и американских боевых товарищей в этом бесславном походе.
А для нашего механика война еще не кончилась. Вот он уже на борту «Урицкого», конвоирующего новый караван РО – 18, вновь колдует у машин. Из того похода не вернулся его спаситель — танкер «Донбасс», унеся в морскую холодную бездну 150 наших моряков.
Через многое прошел за всю войну наш герой, поседевший еще в молодые годы в тех арктических холодных конвоях, запомнившихся на всю жизнь. Ни о чем не жалел: время такое было, так нужно было. Никогда не считал себя героем, пробыв всю войну около механизмов: «Да какой же я герой, что за всю войну ни разу даже выстрелить по ненавистному врагу не пришлось!» – говорил на торжествах. При любой ситуации его уделом были механизмы в машинном отделении. А там —мкак Бог на душу положит. Не многим товарищам из кочегаров и машинной команды удавалось выбраться с тонущих пароходов. Все знали, что если перевернутся, спасения из машинного отделения не будет. Уходили вместе с судном. Навечно – навсегда они так и оставались у котлов и паровых машин, на последней своей вахте…
Уже после войны в ночных кошмарах он постоянно слышал вопли отчаяния своих тонущих товарищей. Казалось, от боли и безысходной тоски по жизни кричал и сам корабль. Ему повезло одному на тысячу! За это судьбе и Богу спасибо сказал после войны, хотя и слабо в Бога верил. Но иначе как чудом свое спасение в разных бомбежках он объяснить не смог. Дорогой ценой обходился ленд – лиз северным путем голодному блокадному Ленинграду и воюющему Сталинграду. Осталась война лишь в памяти да беспокойных снах старого механика. Да еще географические координаты — место гибели корабля и своего чудесного спасения — северная долгота и восточная широта от Гринвича.
После войны вернулся в родные края, с флотом не расстался — работал на Калачевских пароходах и теплоходах. Пригодился с богатым жизненным опытом судового механика. Хорошо знает он механизмы, но все же суеверен и подозрителен, зная о коварстве вверенных ему двигателей. У механика всегда забот полный рот: диспетчеры профилактику не спешат давать, вон винт вибрацию дает, воздух из запасных баллонов травит, дизель планового ухода требует. В главной машине по-прежнему очень шумно, а ему такой «концерт» по душе. До всего было дело механику, забывал про сон и отдых, все возился и возился в машинном отделении. Чуткое ухо все неполадки механизмов чувствовало. Даже приходя из рейса домой, он приносил с собой запах машинного масла и надолго оставлял его в квартире после себя.
Зимой в машинном отделении без устали дизеля лечил. Навигация за навигацией… и вот он уже пожилой человек. На вид- то еще крепкий, но время не обманешь — уже пожилой. По теплоходу механик ходил всегда угрюмым, с озабоченным видом. Никто никогда его с улыбкой на лице не видел. Общался всегда спокойно, без крика и ругани, умел налаживать работу мотористов в своем заведении как положено. Но за внешней строгостью был добрым, знающим свое дело до тонкости речником.
Время… Как ты быстро летишь! На этой «банке консервной» — именуемой теплоходом, его совсем не чувствуешь. Боевые товарищи один за другим стали уходить в мир иной. Да и механику все больше и больше нездоровилось в рейсе. И совсем не удивительно, что перед очередной навигацией вердикт врачей был – не годен! Промаялся год на берегу. Чем заняться? Пацаненком был подпаском, детство среди мычащих коров провел. Никого из моряков в их семье и близко не было. И все же мечта о широких водных просторах, жажда стать моряком жила в нем с детства. Эту тягу к морю привил ему пастух, старый моряк с крейсера «Владимир Мономах», воевавший еще при Цусиме. Вот так вода и судовые механизмы стали его стихией, без которых он уже не мыслил своей жизни.
Пришел к знакомому капитану домой перед навигацией и сказал: «Возьми меня в рейс! С медициной я договорюсь по блату. Надоело мне в караване на посту дежурить. Меня река днем и ночью назад зовет. Мне так одиноко на берегу даже среди людей без реки. Жены уже нет в живых, дети далеко на Севере. Возьми! Да, года мои уже не те, не та поворотливость и сноровка, но я еще могу теплоходу быть полезным. С годами пароходная гарь в меня въелась навеки — я рак отшельник. Пугает меня одинокого берег, только на реке ничего не боюсь, только там моя сила» .
И капитан взял его в рейс на свой страх и риск. Уже и навигация подходила к концу. Капитан гордился в глубине души, что у него на судне такой механик. Без него теплоход даже от причальной стенки не смог бы отойти, не говоря уже о дальних рейсах. А он все возился и возился в машинном отделении, разговаривая с металлом, как с живыми людьми, и дизеля, уважая своего хозяина, вели себя смирно. Он трудился, совсем не обращая внимания на собственный изношенный механизм, который уже был очень болен: с большими мешками под глазами, с перебоями работающего сердца, с огромным давлением. И однажды прилег среди грохота работающих послушных дизелей на минуточку, ослабев, и больше не встал. Умер старый механик — Дед, проживший долгую флотскую жизнь. Все мы смертны, и нет ничего удивительного в его смерти. Просто механику не нужно было идти снова в плаванье. Еще пожил бы – скажите вы. И умер бы он тогда где- то спустя год, забытый всеми дома или провалявшись не нужный никому по больницам. Для каждого человека существует своя судьба. Нам не дано знать, с какой целью мы посланы на Землю со всей ее красотой. И что заработали на том свете. Сегодня каждый человек по – своему любуется этой красотой. Для одного это солнце и свет. Для другого запах и грохот машинного отделения. Каждый получит то, что заслужил. Когда? Не в этой жизни, по крайней мере. Немногочисленные старые речники, те, кто еще остался у нашего старого причала, вспоминают ушедших товарищей добрым словом. На одном заводе работали. Всегда уходили в рейс и приходили к одному и тому же причалу и поэтому считают своим долгом помнить всех механиков, служивших своей реке не за страх, а на совесть.
Сегодня внуки гордятся своим ушедшим боевым дедом и непременно понесут его портрет в Бессмертном полку 9 мая. Маршалы и генералы внесли большой вклад в Отечественную войну. Но основную тяжесть войны вынесли на своих плечах все же простые солдаты и моряки на водных просторах. И все они герои! Вот таким из многих героев и был Михалыч Колчин — механик, с которым и мне пришлось немного старпомом поработать в 1973 году. Но справедливей будет, если этот рассказ останется памятью всем калачевским механикам, уважаемым Дедам, когда -то воевавшим и работавшим после войны на нашем заводе КССЗ. Светлая память им всем, воинам – освободителям!
Они воевали отважно и достойно, даже несмотря на то, что им не пришлось даже ни разу выстрелить по ненавистному врагу.













