Варкуша             

Жаркий июль с пылающим на небосводе раскалённым солнцем. Даже раскидистые вязы не дают прохлады, под ними так же душно и жарко, как и на площади с тающим от жары асфальтом. Длинный автобус  «икарус», построенный где – то в Европе, то ли в Венгрии, то ли Чехии, неуклюже развернулся на привокзальном пятачке  и вдруг оглушительно чихнул и замолк, остановившись в самом центре проезжей дороги.

— Чего растопырился, как слониха беременная, мать твою через коромысло, — заорал шофёр  «пазика», едва не тюкнувшись  в зад икаруса

Выскочивший водитель заглянул  под корму автобуса, сокрушённо махнул рукой, крепко выругался и объявил:

— Всё, приехали. Топайте, дорогие туристы на обед, вон ваша столовка – кафе, потом можете к Дону сходить охолонуться, я в АТХ смотаюсь, привезу запчасть и часа через два двинем обратно.

Разомлевший от духоты народ с недовольным роптанием и руганью вывалился из прохладного салона, где работал кондиционер и показывал фильм видик, и побрёл недружной толпою в кафе.

— Товарищи, активнее, все за мной, — командным голосом крикнула молодая девушка — гид  в невозможно коротких шортах  и чудом сидящем на её плечах топике, едва прикрывающем загорелое бронзовое тело. – Талончики у меня, проходите, потом решим, что делать.

Так, можно сказать, бесславно закончилась туристическая поездка в Усть – Медведицкий монастырь, начавшаяся в 5 часов утра в Калаче. После экскурсии в Храм уставшие туристы мечтали посетить общепит, угнездиться согласно купленным билетам и прикорнуть часа три – четыре на удобных сиденьях заграничного авто, а тут – поди ж ты, такой облом! Два с лишним часа слоняться по Серафимовичу, задыхаясь от жары и ища себе приют!

Я повернулась и пошла в здание автовокзала, не доверяя качеству продуктов придорожных и привокзальных кафе, да и есть в такую жару не хотелось. Купила в буфете бутылку лимонада и коржик, присела за огромной пальмой, роскошно стоящей возле окна, и принялась за свой нехитрый обед. В здании было не то, чтобы прохладно, но терпимо по сравнению с температурой на улице. Для меня этот районный городок был моей малой родиной, вернее не райцентр, а небольшой хуторок, стоящий  в тридцати километрах выше по Дону. Оглянувшись, я обвела взглядом зал, надеясь встретить кого–нибудь из земляков, но вокруг было малолюдно. Рейсы на хутора были расписаны на доске объявлений, начиная с 5 вечера, а сейчас был полдень, народ пока не подобрался. За столиком возле буфета стояли два парня и девушка, обдирая сушёную чехоньку, позвякивали бутылками пива. На диване возле кассы сидели двое – пожилая женщина в стареньком, вылинявшем, но тщательно выстиранном платье и брезентовых чириках образца 60 – х годов, которые в то время шили местные чеботари, и старик с окладистой бородой, парусиновых туфлях, невесть как пришедших  из прошлого века, и свободной поверх брюк сатиновой косоворотке. Они тихо переговаривались, вернее, говорила женщина, а собеседник лениво отвечал, всем своим видом показывая нежелание общаться с назойливой соседкой. Наконец, он встал и, опираясь на костыль, лениво зашаркал к выходу. Женщина направилась было за ним, но остановилась, недовольно хмыкнула и села, прислонившись к спинке,  сняла  тапки, вытянула свои жилистые ноги, испещрённые неровными иссиня – фиолетовыми венами, стянула с головы ситцевый платок, замахала им перед лицом. Что–то знакомое было в лице этой словоохотливой немолодой бабёнки – маленькие глаза, смотрящие как–то странно, в одну точку, крепко поджатые губы, редкие, почти незаметные брови, жидкие волосёнки, стянутые простой резинкой в пучок на затылке, узкий лоб – признак недалёкого ума. На первый взгляд похожа на испуганную птицу,  словно утка на гнезде сидит, втянув голову в плечи, и с опаской оглядывается вокруг. Стоп, да ведь это Полина, Полина Варкушина, с которой мы провели своё детство в родном хуторе.  В 50-60 годах мой покойный отец, преданный указаниям партии и комсомола, мотался с матерью то на освоение целинных земель, то на строительство ГЭС в далёкой Сибири, то на восстановление сельского хозяйства страны, оставляя меня у деда с бабушкой, родителей матери. До самой школы я была полностью на попечении бабушки Марии, а позже ежегодно приезжала к ней на всё лето. Варкушины жили напротив через улицу в маленьком  домике, укрытом истлевшим чаканом, с полуразломанным крылечком. В домике было всего две комнатки: чулан, среди казаков так называют коридорчик, и крошечная комнатушка с мазаным полом, двумя окошками, печкой, стоящей по правую сторону от порога, длинной лавкой у стола и старой деревянной кроватью, укрытой старой дерюжкой. В домике жили трое: старая бабка Варвара, её дочь Саня и  внучка Полина, увечная девочка, каких среди казаков называют глупая. Причём, слово глупая произносится с ударением на второй слог – глупая и обозначает, что она вовсе не хуторская дурочка, как, например, Зинка в Зимовном, а просто недалёкая, умственно отсталая, приглуповатая.

В школу она не ходила, отсидела в первом классе два года, научилась мало–мальски читать, и на этом её образование закончилось. Мать Полинки, непутёвая Натаха, так звали её по–уличному, нагуляла в своё время пузо с проезжим матросом, да и кинулась за помощью к матери, будучи уже на седьмом месяце. Бабка Саня, накрутив на руку Натахину косу, ткнула её пару раз носом в стенку да и пошла к Опроське – повитухе за советом. Уж чем там врачевала бабьих дел мастерица Натаху, спицей  или нераспустившимся острым листом фикуса, неизвестно, но ночью опросталась пациентка от бремени ребёнком, не подававшим признаков жизни. Вынесли завёрнутый мокрый комочек в чулан, чтобы утром закопать в огороде под старой грушей, убрали всё, перекрестились и спать легли. А утром новоиспечённая бабушка взяла дитя, чтобы предать земле, а оно и запищи в руках. Не поднялась рука у старухи живую душу сгубить, обмыла она девочку, завернула в тряпки да и сунула своей беспутной дочке под сиську: «Корми, сучка семитаборная, молись, чтоб Господь прибрал». Неживущее дитё, слабенькое, в чём душа держится. А ребёнок–то, Полинка, уцепился за жизнь да и выжил на удивление всем. Натаха промаялась с дочкой до трёх лет, бросила её на попечение матери и бабки и уехала в Сталинград, посещая их не чаще одного раза в год. Она давно заметила  умственную ущербность дочери, с собой не брала – тут самой как–то надо судьбу выбирать, а с дитём, да ещё с глупым, кому она была нужна…

 

Продолжение рассказа читайте в печатной или электронной версии газеты

 

Автор: Галина Павловна Фидирко

Читайте также:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Return to Top ▲Return to Top ▲
%d такие блоггеры, как: